Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко Страница 79

из-под длинного подола кончик коровьего хвоста? В северных лесах и горах можно встретить ослепительно прекрасную светловолосую деву, хульдру. Столь притягательна и желанна она для мужчины, что любой может влюбиться без оглядки. Один только изъян есть у красавицы: длинный хвост пониже спины, напоминающий коровий. Ушедший вместе с хульдрой в ее дом может прожить там много лет. Вот только обратную дорогу к людям он никогда не найдет, не увидит больше родных, не услышит человеческих голосов.

Чеслава развела на заветной полянке маленький костерок, вручила Торгриму полуобгоревшую ветку. Нечисть и нежить боится доброго огня, это все знают. Молчаливый урманин отправился своей дорогой. Как и Отава с детьми, он не боялся бродить по ночному незнакомому лесу в одиночку. Девушки задумчиво смотрели вслед.

Не то чтобы Торгрим всерьез верил, что расцветший в купальскую ночь папоротник сможет исцелить Виглафа. Но сидеть на месте без цели и смысла было невыносимо. Местный кузнец, кряжистый, наполовину седой мужик, даже разговаривать с ним не стал и на порог не пустил. Жаль, у Торгрима руки чесались – так хотелось взяться за молот. Раздуть горн, опустить в холодную воду полоску докрасна раскаленного металла. Чтобы вновь запело-зазвенело железо под ударами молота, а он, кузнец, вкладывал бы в добрую работу все силы, как учил отец.

Еще Торгриму хотелось боя. Он даже немного расстроился, что на корабль Хожаты никто не напал. Уж, верно, отбились бы. И он, Торгрим, доказал бы, что не зря свой хлеб ест.

Впрочем, попрекнуть молодого кузнеца было нечем: он в одиночку ворочал тяжелое весло пузатого купеческого корабля, научился обращаться с правилом, временами подменял кормщика-свея. Но душа Торгрима недаром желала пляски мечей. Его предки поколениями уходили в викинги, покидая оседлый берег, оставляя за спиной родной порог. Иные возвращались, как одноногий Эгиль.

Если цветок могучего гардского бога годится хоть на что-нибудь, он разрешит лежащий на сердце Торгрима вопрос – откроет имя погубителя Винтерхейма. И тогда…

Ночную тьму прорезал истошный девичий крик. Торгрим помчался назад.

Пока Калина копошилась под березой, осторожно срывая тонкие стебельки, Чеслава успела задремать, пригревшись у костра. Спала вполглаза – привычка полесницы, впитанная с молоком матери. Лес, конечно, спасет и не выдаст, но ухо нужно держать востро, целее будешь.

Хрустнула ветка, за ней еще одна. Калина что-то тихонько напевала себе под нос, повязывая на березу голубую ленту. Чеслава вскинула голову, прислушиваясь. Не Торгрим ли воротился? Сбился с тропы и пошел на костер.

– Чесь, ты чего, а?

– Тише. Замри.

Теплая ночь дышала ароматами щедрого ягодного лета. Но Чеслава нутром чуяла опасность. Так у лесного зверя поднимается на загривке шерсть и сами собой щерятся клыки. Вот когда она горько пожалела, что не взяла свой верный нож.

Притихшая Калина робко подвинулась ближе к подруге. Чеслава раздула огонь. Тьма за пределами освещенного круга казалась вовсе уж непроглядной. Девушка зажмурилась, сильно надавила ладонями, потом распахнула глаза. Матушка сказывала, так лучше видится ночью. Слух оказался вернее зрения. Чеслава услышала тяжелую поступь огромного зверя, уловила жаркое дыхание. Метнулась к костру, выдернула горящий сук.

– Полезай на дерево. – У нее дрожали губы. – Может, не заметит.

– Кто? – севшим голосом спросила Калина.

Но она уже все поняла. И закричала, мгновенно одурев от ужаса, мертвой хваткой вцепившись в подругу.

Когда медведица проломилась через густой кустарник, Чеслава, держа перед собой сук, медленно пятилась, одновременно пытаясь оттолкнуть подругу за спину.

– Лезь на дерево, говорю!

– Я тебя не брошу, – стуча зубами, выговорила Калина.

Зверь повернул лобастую голову и неспешно пошел. Чеслава махнула палкой, рассыпав сноп искр. За их спинами старая береза, повязанная лентой, неслышно вынула из земли один корень, потом второй, переступила. Ей навстречу качнулась осина, согласно зашелестела серебристой листвой. Буйный орешник тоже не остался в стороне, протянул гибкие ветви – и вот уже не видно Калины, будто и не было ее.

Несколько искр попало на рыжую шкуру, медведица взревела. Храбрая девка сделала шаг вперед, отпугнуть зверя… Терпеть это было никак невозможно. Миг – и Чеслава покатилась по траве, сбитая с ног ударом могучей лапы. Да так и осталась лежать.

Отава выпустила из рук новехонькую глиняную кружку с узором, до краев полную горячим сбитнем. Пригода всплеснула руками, бросилась сметать осколки. Сидевший в углу Белояр поднял голову от работы, но ничего не сказал.

– Старею, должно. – Отава попыталась улыбнуться. Глубоко под ребрами вдруг закололо, стало не хватать воздуха. Она вытерла вспотевший лоб.

– Где там. – Пригода протянула ей другую чашу. – Годы тебя, Отавушка, не скоро еще догонят. Так вот, а мой бирюк и на порог его не пустил, – продолжила она свой рассказ, – а урманин тот, видать, тоже кузнечит…

– И не пущу. Еще раз явится, ребра пересчитаю, – мрачно заявил Белояр. – Нам этаких гостей не надобно.

Про себя Пригода полагала, что еще неизвестно, у кого первого ребра затрещат, но промолчала. Ишь ты, расслышал.

– Пойду я. – Отава поднялась. – Томно мне, неспокойно. Чеську искать пойду. Они в лес наладились.

– С Калиной?! – Пригода тоже вскочила, отбросила косы за спину.

– Я думала, ты знаешь. – Отава постучала себя по груди.

Белояр тоже поднялся, снял со стены короткое копье с широким наконечником.

Торгрим вылетел на поляну, увидел девушку. Медведица развернулась рывком, щелкнула зубами. Дым разъедал глаза, но чуяла нового противника она безошибочно. Кузнец схватился было за нож, зашарил по поясу… он был безоружен. Даже ножны из прочной вощеной кожи исчезли.

Боевой урманский нож лесунки потом принесут на порог затерянной в чащобе избушки. Высокая косатая женщина откроет дверь. Вместо того чтобы похвалить – проучили, мол, урманина, незачем в купальскую ночь по нашей земле бродить! – Лесовица нахмурит густые брови, тяжело вздохнет. Присядет на порог, неловко согнув хромую ногу, и будет слушать лес.

Что ж… Торгрим снял пояс с тяжелой литой пряжкой. Вспомнил, как госпожа Гуннхильд отбивалась от убийц, пришедших забрать жизнь Виглафа. Ей, поди, тяжелее пришлось. Еще вспомнил – видел раз на ярмарке, – как здоровенный мужик, по пояс заросший жестким черным волосом, взялся бороться с медведем. И как тот медведь выпустил ему кишки.

Торвейг озлилась. Сначала она чуть не провалилась в болото и упустила лисицу, забившуюся в нору, только пышный хвост мелькнул. Потом ее жалили искры, а теперь ей угрожает какой-то человек, будто у него несколько жизней! И со зрением творится неладное: до сей поры оборотница видела в ночи не хуже, чем при ярком свете, теперь же смотрит словно сквозь густой туман пополам с дымом от прогоревшего костра. Даже лица чужака разглядеть не может, а допрежь того могла бы различить, какого цвета у него глаза. Впрочем, какое ей