Край обреченных - Артём Григорьевич Помозов Страница 74

– Умоляю…

– Ты… ты меня простил?

– А?

– Ты меня простил?

– Да я никогда и не злился… Просто я упертый баран…

– Твоя черта… непрошибаемая принципиальность… она всегда была для меня примером… Понимаешь, тут коса на камень нашла… Ты не мог принять, что я в… больно-то как… извини… что я в военку пошел… а я под твою дудку плясать не собирался… и за это тебя невзлюбил… хотя ты всегда был… примером для меня… Для всех нас. Самый старший… правильный… со своим моральным кодексом… Мы все старались тебе подражать… и лишь… Рахманинов тебе просто завидовал, ненавидел тебя… а ты и не видел… лучшим другом его считал… Мне всегда было ревностно, что ты его… его… а не меня… выбрал… если хочешь знать правду…

– Ты был моим другом. Всегда.

– Я знаю… но не был лучшим другом…

– Не бросай меня, – только и смог выговорить Андрей.

– Я бы очень хотел… – Засмеяться попытался, но только хрип вырвался из его растерзанных легких. – Да только… все… спасибо тебе… за день этот… за детство наше… за дружбу… было весело… и, пока еще могу… даже… что мы оказались по разные стороны… я все равно не забывал, кто мы на самом деле… – Сжал окровавленные пальцы на руке Андрея. – Братство исследователей «Затерянного мира».

– Прости меня. За все.

– Вытащи… сержанта Антипина… если он еще жив… Он хороший парень…

– Даю тебе слово.

– Если найдешь своего… Огонька… в моем КПК есть личное дело… рядовой Алабян… он просил передать деньги его родне… там он писал мне в сообщении, как это… ты понял… Сделаешь?

– Да… да, я все сделаю.

– Спасибо… Последняя просьба еще… Скажи: «Рота – отбой!»

– Зачем?

– Скажи… – Пальцы Сашки ослабли, съехали безвольно по рукаву Андрея.

– Рота – отбой!

– Спасибо, родной, завтра – домой! – И поперхнулся кровью.

– Что?

Гусляков не ответил. Его лицо застыло посмертным слепком, а искорка жизни навсегда испарилась из глаз.

Нет большего лжеца, чем тот, кто так старательно продает несусветную глупость о том, что время лечит. Правда в том, что оно только притупляет боль. Плохое забывается, запечатывается в глубинах сознания, но стоит чему-то подобному произойти вновь – и вся эта грязь накрывает с новой силой. Багаж несчастий – он до самого конца непосильным грузом тянется. Багаж ошибок, потерь, сожалений. Андрей проводил долгие одинокие вечера, размышляя о том, почему за все эти годы так и не сошел с тропы ловца удачи, ведь она дарила одни лишь невзгоды и лишения. Но он все равно возвращался в радиоактивные пустоши, все равно обжигался и все равно окунался в бурю безумия. Обыватель сказал бы, что это ради наживы, да вот только зеленых бумажек у Андрея было столько, что он натурально ужаснулся, когда прикинул, сколько годков понадобится, чтобы их «отмыть». Ради эмоций? Адреналин и эйфория от безумных приключений довольно быстро сменились моральной усталостью, болью в шрамах и привкусом крови на губах. Точного ответа он не нашел. Сошелся на том, что и так всю свою жизнь провел во мраке. В темной комнате, в которой себя же и запер. В комнате, населенной кошмарами. С этим можно свыкнуться. Парадокс в том, что гораздо проще, чем с осознанием, что дверь в светлый мир прямо у тебя перед носом, а ты все эти годы просто не замечал ее. Тяжело разорвать порочный круг, когда погряз в рефлексии, когда примирился с кошмарами и потерями. Начинаешь жить этим. Находишь счастье не в радости, но в печали. Когда с «Изоляционными силами» покончили, решил завязать, решил к Оле попытаться вернуться, наладить все. Человеческие чувства – они ведь не угасают без следа. Крохотный огонек мерцает. И чем все закончилось? Все равно он окунулся в прошлое, все равно наворотил дел. Месть Турко не была необходимостью – она была инстинктом самосохранения, она держала его в этом мире. Зацепился за нее, свою судьбу в пропасть сбросил, за собой еще сотни душ утянул. Насилие, смерть, безвинные жертвы – все это неотступно шло за ним, все это стало его частью. И от всего этого он не мог отказаться.

Всматривался в мертвого друга, хотел переиграть все, хотел вернуться в прошлое, чтобы отговорить себя, как тогда, во сне, в «Гольф» синий садиться. Остаться там, на мифическом Плато, в деревне, в детстве, застыть камнем в той славной эпохе и проживать ее вновь и вновь. Но детство кончается и вышвыривает тебя в новую, полную страданий жизнь, оставляя лишь жалкие обрывки воспоминаний. Своих – и таких чужих одновременно. Уж столько лет прошло, а воспоминания остались яркими. Как собирались компанией шумной, как мечтали о совместных подвигах, как покоряли этот треклятый «Затерянный мир», как грезили о славном будущем, как на Олю смотрел все, как трепет к ней чувствовал, но признаться боялся. Грезы оказались далекими от реальности, жизнь разбросала их, перемешала нити судеб, а под конец развела жестоко. Ему роль дала, о какой не просил, – лидером их быть. Из прошлого и настоящего. Да только все в землю слегли. И теперь ему – мертвецов через свою нить тащить, пока и за ним безносая старуха с косой не пожалует. Такой вот крест. Когда и его час пробьет, тогда вся драма и забудется. Никто не заметит потери. Что они оставят после себя – светлые и чистые дети, ставшие настоящими чудовищами во плоти? Могильные камни – свои и чужие. Деревце маленькое, саженец которого они посадили в свое последнее совместное лето на поле под Дитятками, поклявшись друг другу посещать его каждый год, – и ни разу не сдержав обещание.

– Как ты думаешь, как выглядит рай? – спросил тогда Сашка.

– Как это Плато, – ответил ему Андрей.

Всхлипы рвались наружу, слезы разбивались о серый пол, но он не закатывал никаких истерик, не кричал и не метался по углам. Он просто тихо и горько плакал, и каждая смерть, что он нес в себе, колола сердце. Кто-то сел рядом, обнял его – по-отечески так, молча. Краем рассудка понял, что Валерка это. Андрей грубо оттолкнул его от себя. Под удивленный возглас подхватив шлем, искатель поудобнее взялся за дробовик и решительно направился вперед. Больше не было смысла лгать самому себе. Зверь, что всегда жил в нем, проснулся.

* * *

Непрекращающиеся вопли стали музыкальным сопровождением его добровольного заточения. Понять, откуда доносились крики, было сложно: отовсюду, через каждую щель они просачивались. Из лифтовой кабины, душевых комнат, пищеблоков и казарменных расположений. От пережитого трясло. Трясло и от