Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев Страница 70

Голик машинально вытащил часы на цепочке — пять. У нас оставалось два часа, и мы припустили к Соловью, жившему через три дома.

Его, перепуганного стрельбой у соседа, взяли тихо-мирно, он сразу понурился, и два бойца повели его с Щаденко в участок.

Виногродский спокойно впустил нас в дом, где его как подменили: начал скандалить и орать, прикрываясь женой, стариками-родителями и семерыми детьми, я никак не мог его угомонить. Выходить он отказывался — цеплялся за стол, кровать, другую мебель, вставал крабом в дверях и так до тех пор, пока Задов не пристукнул его кулаком по макушке.

Виногродский обмяк и дал выволочь себя на улицу, где уже собралась немалая куча зевак. Он висел у нас на руках, пока мы шли к участку, еле-еле перебирал ногами и злобно бормотал:

— Ничого, ничого, вам всэ одно кинець.

— Чего это? — хохотнул Задов.

— А того. Ваших у Совети, мабуть, вже заарештувалы.

— Так в семь же вечера!

Виногродский осклабился:

— Це для видводу очей, насправди о пьятий годыне. Так що ведить мене, ведить, там мисцямы поминяемось.

Твою мать… Там же в Совете — Татьяна!

— Стой! Стой! — раздалось от Базарной.

Я поднял глаза — нам навстречу по улице бежали, поднимая пыль, бойцы еврейской роты.

Ледяной поход

Апрель 1918, Кубанская область

Страшные полтора месяца «армия» в несколько тысяч человек с обозами беженцев пробивалась от Ростова, с боями и переправами. Чем меньше верст оставалось до Екатеринодара, тем упорнее сопротивлялись красные.

У станицы Кореновской переправлялись под непрерывным орудийным огнем — «товарищи» снарядов не жалели, земля дрожала от разрывов, вода дыбилась столбами. Кони не хотели идти в быструю мерзлую воду — и люди, сидя на лошадях по двое, кололи животных чем попадя. В реку по раздолбанному десятками колес откосу крутого берега влетела пулеметная двуколка, орудийную запряжку ездовые гнали вскачь — чтобы кони не успели вспятить.

— Огнеприпасы и винтовки на голову! — пронеслось по цепи. — Вперед!

Стылая вода обожгла и сильно ударила в бок.

В пяти саженях от штабс-капитана Дубровина разорвалась шрапнельная граната, перевернув повозку вместе с людьми. Не успели с матюгами выпутать коней из постромок и вытащить на берег пушку, как второй снаряд угодил прямо в передок, обдав штабс-капитана ледяным водопадом вперемешку со щепой и кровавыми ошметками.

Едва (без малого надорвавшись) взяли Кореновскую, как по армии прокатилась страшная весть: красные вышибли из Екатеринодара кубанское правительство и заняли город. Надежды на соединение, отдых и обретение тыла для продолжения борьбы развеялись дымом.

Знаки, которые старались не принимать во внимание раньше, обрели зловещий смысл: пустые хутора по дороге, постоянные засады, почти нулевой приток добровольцев из числа местных. Цель улетучилась, осталось только стиснуть зубы и день за днем шагать с винтовкой за плечами или бежать с ней же наперевес.

Накрыло отупение, которое не оставляло даже на ночлеге. Устроившись при удаче в хате, а то и просто зарывшись в сено на телеге, бок о бок с такими же добровольцами, Дубровин мгновенно отключался, не чувствуя, как гудят натруженные ноги и болит грудь. Где-то далеко бухали пушки, мимо тащились обозы, матерились начальники — ничто не мешало спать, спать, спать…

Все разговоры, которые вели на ходу и сквозь зубы, приходили к одному — сдаваться нельзя, что добровольцы, что красные во всех станицах и городках, после каждого боя без пощады расстреливали пленных. Отдельные горячие головы предлагали пробиваться через Астрахань в Сибирь. Их быстро остудили: полторы тыщи вёрст до Оренбурга, да по насквозь промёрзшим калмыцким степям, где не то что провизии с огнеприпасами нет и быть не может, но даже костерок сложить не из чего…

Оставалось уповать на вождя. Несколько раз Дубровин видел его — в сопровождении личного текинского конвоя вдоль колонн проезжал Корнилов, с непроницаемым выражением на заросшим седой щетиной темном лице с узкими, почти азиатскими черными глазами. Не доверяя никому, игнорируя риск получить красную пулю, генерал то и дело проверял обстановку и состояние дел в частях. Он упорно вел армию одному ему ведомым путем, но куда?

От Кореновской свернули на юг и с боем форсировали Кубань у станицы Усть-Лабинской. Мокрая одежда дубела и вставала колом, натирая и царапая тело. Едва пробитые колеи застывали и впивались острыми краями в сапоги и ботинки. Армия упрямо шла за Корниловым к Майкопу, вытаскивая на руках пушки и санитарные повозки. Легко раненые, кто мог, шагали вместе со всеми, не обращая внимания на проступающую сквозь бинты кровь, боль в разбитых коленях и постоянное чувство голода. По обочинам время от времени попадались брошенные повозки или дохлые лошади, с которых срезали все пригодное в пищу мясо. Недокормленные клячи выбивались из сил, но добровольцы шли вперед, каждый раз проламывая заслоны красных.

Быстро заматеревшие, утратившие юношеский романтизм мальчишки и опытные вояки, проведшие на фронтах по два-три года, пробились у Филипповской и продвигались к Новодмитровской. Многократно превосходившие «товарищи» каждый раз предпочитали не биться насмерть, а отходить — даже когда зажали «армию» между реками у станицы Рязанской.

Ледяной ветер задувал сверху снегом пополам с пулями, в цепях то и дело падал то один, то другой, но Дубровин упрямо шагал наравне с остальными, выцарапывая у судьбы шанс прожить еще день, переночевать в тепле, похлебать горячего…

Красные не жалели ни патронов, ни снарядов, пулеметные очереди настойчиво секли переправы, с возвышенностей безостановочно била артиллерия. Будь у большевиков хоть один-два толковых командира — и вся Добровольческая армия легла бы в заледеневший кубанский чернозем. На счастье, таковых у «товарищей» не нашлось.

Теплый запах хлеба и печного дыма подстегнул атаку — офицерский полк генерала Маркова по грязи, снегу и воде дополз вплотную к пулеметам и ударил в штыки. В бой пошли все, вплоть до раненых из санитарного обоза, уже под вечер замерзшие и наполовину простившиеся с жизнью добровольцы прорвались. Очередной бой со смертельной ставкой армия Корнилова выиграла, разогнав отряды красных, не пожелавших драться за свою власть до смерти. В который раз дисциплина и умение били численность и огневую мощь.

Всю ночь слышались одиночные выстрелы — добровольцы очищали станицу от скрывшихся большевиков. Утром слегка воспрявший после