Фантастика 2026-157 - Арсений Громов Страница 50

— Красиво как, — сказала она, глядя на степь в закате. — Я степи и не видала никогда. Я ж калининская, у нас леса. А тут… до края земли видать. — Она помолчала. — Только жутко. Красиво и жутко. Будто перед грозой.

— Перед грозой и есть, — сказал Корнев. — Большая гроза идёт, Нина. Самая большая. — Он посмотрел на неё. — Ты вот что. Когда начнётся — а начнётся скоро, — держись своего пункта и своей сортировки. Не лезь вперёд, к окопам, как бы ни тянуло. Твоё место — в пункте, у стола. Там ты больше спасёшь, чем на поле. Обещай.

— А вы? — спросила она, как спрашивала всегда. — Вы-то небось опять в самый передовой полезете?

Корнев не ответил сразу. Полезет, конечно. Передовой пункт сразу за атакующими — его метода, его правило, его место. Там «золотой час», там спасаются те, кто иначе истечёт по дороге. Он всегда лез вперёд и будет лезть.

— Я где нужнее, там и буду, — сказал он наконец. — Но ты за меня не бойся. Я заговорённый, Нина. — Он усмехнулся. — Я ж из будущего. Меня здешняя пуля не берёт.

Он сказал это в шутку — а Нина посмотрела на него серьёзно, без улыбки.

— Не шутите так, — тихо сказала она. — Берёт она всех. И вас возьмёт, если подставитесь. Не заговорённый вы. Живой. — Она отвернулась к закату. — А я… я просто хочу, чтоб вы дожили. До конца. До того, что после конца. Понимаете?

«До того, что после конца». Корнев понял. После войны. То, о чём ни он, ни она не позволяли себе говорить вслух, потому что загадывать на войне — последнее дело, а на «после войны» — и подавно. Но это «после» было — между ними, несказанное, и оба про него знали.

— Доживу, — сказал он, и сам удивился, как твёрдо сказал. — Знаешь, Нина… я ведь и правда верю, что доживу. Не потому что заговорённый. А потому что мне есть до чего доживать. До конца — и до того, что после. Раньше не было. А теперь есть. — Он не стал договаривать; не умел он говорить такого прямо, и она не ждала прямого. — Так что доживу. И ты доживи. Договорились?

— Договорились, — сказала Нина тихо, и её рука на бровке окопа коснулась его руки — на секунду, на две, — и оба смотрели на степь в закате, и не убирали рук, и молчали.

А над степью догорал багровый июньский закат, последний перед бурей, и где-то за горизонтом, за хлебами, за дугой, немецкие танки уже выдвигались на исходные, и наша артиллерия уже наводилась на них по разведданным, и оставалось до начала самого огненного сражения этой войны — несколько дней.

Корнев их сосчитал. И стал ждать.

Глава 2

Огненная дуга

В конце июня дивизию выдвинули ближе к фронту — из глубокого резерва на второй рубеж, в затылок тем, кто держал первую линию на южном фасе дуги.

Корнев теперь воочию увидел то, о чём прежде только знал: как готовят оборону, в которую должен будет вломиться и завязнуть немецкий удар. Степь на десятки вёрст в глубину была изрыта так, как не снилось ни одному кроту. Траншеи в полный профиль, ходы сообщения, блиндажи в три наката, противотанковые рвы, минные поля — наши сапёры ставили мины тысячами, целыми гектарами, плетя перед дугой смертельную паутину. Артиллерия стояла на прямой наводке в специально вырытых капонирах. Пехота сидела в земле, врывшись по самые брови. Всё это — рубеж за рубежом, эшелон за эшелоном, на глубину невиданную, — было выстроено по одному расчёту: пусть немец бьёт; он будет грызть эту землю, рубеж за рубежом, и захлебнётся в ней кровью, и выдохнется; а тогда — наш черёд.

Корнев смотрел на эту глубоко продуманную, на десятки вёрст врытую в землю оборону и думал: вот чему научились за два года. В сорок первом так не умели — били немца в лоб, клали людей в неподготовленных контрударах, и немец резал нас, как хотел. А теперь — врылись, рассчитали, заманивают, готовят встречу. Дорого далась эта наука. Очень дорого. Кровью двух лет. Но далась.

Свой медсанбат он развернул на втором рубеже, в балке, заросшей вербняком, — укрыто, в земле, с эшелонированными вперёд передовыми пунктами. Всё было готово настолько, насколько он мог подготовить. Кровь — запасена. Инструмент — проверен. Люди — выучены, кто сколько успел впитать. Оставалось ждать.

И ожидание это было хуже всего.

Степь стояла тихая, душная, в полном цвету. Хлеба налились, пошли в колос, и по ним ходили волны от ветра, и пахло — Корнев ловил себя на этом запахе и не верил — пахло мирным летом, разнотравьем, нагретой землёй, полынью. Над окопами звенели жаворонки. Цвели подсолнухи на брошенных огородах. И эта мирная, цветущая, поющая жаворонками степь готовилась стать самым большим костром войны — и знала об этом, и замерла, как замирает всё живое перед грозой.

Бойцы чувствовали это напряжение и томились им. В окопах не спали, играли в карты до одури, без конца чистили оружие, писали письма. Старослужащие — те, кто прошёл сорок первый и сорок второй, — были мрачны и собранны: они знали по опыту, что такая тишина даром не бывает. Молодые — нервничали, дёргались на каждый звук. И все ждали — нестерпимо, до зубной боли ждали, чтоб уже началось, потому что нет на войне ничего тяжелее, чем ждать беды, зная, что она идёт.

— Доктор, — сказал Гордеев, придя к Корневу в балку под вечер. Он был хмур. — Мои извелись совсем. Спрашивают: когда? И я не знаю, что сказать. — Он посмотрел на Корнева в упор. — А ты знаешь. Ты ж число знаешь, я по тебе вижу. Знаешь ведь?

Корнев помолчал. Гордееву он мог сказать. Гордеев был единственный, кто нёс его тайну с самого сорок первого и ни разу не обронил.

— Знаю, Степан Игнатьич, — сказал он тихо. — Пятого июля. На рассвете немец пойдёт. Осталось — считай сам.

Гордеев молча загнул пальцы.

— Меньше недели, — сказал он. — Меньше недели тишины. — Он