Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко Страница 44

А рука? Что с раной? Торвейг осторожно распутала повязку, понюхала: нет, гнилью не тянет. И гноя нет, если и был, мазь все вытянула. Заживет, должно быть.

Девушка и сама не заметила, как согрелась и уснула. Чуть ли не до полудня спала. Не слышала, как встала Рансу. Как раскрыла мешок, что дала Гуннхильд, достала котелок. Понюхала воздух, уверенно направилась в лес.

Рансу вернулась с горстью листочков брусники. Рыжеватая болотная вода пахла торфом, но финка сделала глоток, кивнула самой себе, принялась раздувать угли. Не очень-то ловко было управляться с одной рукой. Запнувшись за торчавший из снега корень, Рансу наступила на брошенные лыжи, одна хрустнула. Торвейг подняла встрепанную голову, схватилась за топор, но, увидев финку, заулыбалась до ушей.

– Ох, Торвейг… – Рансу подняла сломанную лыжу.

– Да пес с ней! Ты идти сможешь?

Финка даже не успела ответить. Торвейг, вставшая было на ноги, снова рухнула на землю, выгнулась дугой, волосы разметались. Началось!

Рансу не в первый раз видела, как подруга оборачивается, но все равно ее взяла оторопь. Могучий зверь поднял голову, глядя в упор синими глазами. Глазами Торвейг.

Медведица стояла недвижно, тяжело дышала. Рансу протянула руку, коснулась густой жесткой шерсти на загривке, погладила уши. Осмелев, положила перевязанную ладонь на лоб зверя. Медведица раскрыла пасть, вывалила язык между острых клыков. Запах ее был тяжелым и резким. Рансу решилась.

Маленькая финка увязала небогатые пожитки в одеяло, с трудом приволокла топор, отыскала пояс Торвейг. Медведица ждала. Рансу взвалила узел на могучую спину зверя, вскарабкалась сама. Помогая себе зубами, соорудила что-то вроде упряжи из веревки, надсадно закашляла. Лоб горел. Финка обвязалась вокруг живота, привалилась к узлу, проверила, надежно ли закреплен топор. Медведица фыркнула, переступила с ноги на ногу и неспешно двинулась к чаще. Рансу закрыла глаза.

Так и шли. К ночи Торвейг обратилась снова. Поели лепешек и вяленого мяса, заботливо приготовленного Гуннхильд, Рансу заварила своих трав. Почти не разговаривали, только смотрели друг на друга. Обеим было невесело. Рансу, выплывая из омута боли, вспоминала, как приняла в ладонь раскаленный уголь. Боль была страшной… но все напрасно! Торвейг изгнана. Тоже, возомнила о себе, шаманка! Неумеха, вот кто! Поделом ей, хоть совсем без руки остаться!

Спать улеглись рядом с костром, Торвейг осторожно устроила голову финки на своем плече, уставилась в звездное небо. Не сбиться бы с дороги. Торвейг помнила, как Хакон-кормщик учил ее искать путь по звездам, мореходу без этого никуда. Ярлова дочка слушала вполуха: зачем, мол, ей, берсерке, звезды? Ей что, корабль водить? Может статься, ответил Хакон, что придет такой черед. И заставил-таки накрепко затвердить науку. Что ж, на память Торвейг не жаловалась. Теперь пришел черед благодарить Хакона. Рансу плоха. То ничего, оживает, а то проваливается в тяжелый горячечный сон, вот как сейчас.

Минуло три дня, потом еще один. Стало голодно, припасы истаяли, как и не было их. Торвейг, когда принимала человеческий облик, прямо-таки набрасывалась на еду. Раз им повстречался отощавший за зиму волк, щелкнул зубами, злобно рыкнул, но поспешил убраться с дороги.

На пятый день они вышли к небольшому хутору. Четыре дома были обнесены частоколом, пятый стоял на отшибе. Девушки решились просить ночлега. Рансу кашляла все надрывней, отвары из трав не помогали. Финка тяжело шла, проваливаясь в снег, опираясь здоровой рукой на крепкую сучковатую палку, что срубила ей Торвейг.

День клонился к закату. Торвейг решительно стукнула в ворота. Открыл ей воин в стеганой куртке, с копьем в руке, подозрительно оглядел с головы до ног.

– Кто таковы? Откуда идете?

– Из Рогаланда, – ответила Торвейг.

– Ага, – мужик усмехнулся в бороду, – что нового в Рогаланде?

– Так, – неопределенно пожала плечами Торвейг. – Переночевать пустите?

– Нет. – Воин помрачнел. – Не велено. Не взыщи, девица. И это… лучше бы вам обратно в лес убраться.

– Я заплачу! – Торвейг поспешно вывернула из кошеля серебро.

– Нет!

Ворота захлопнулись.

Торвейг аж моргнула от удивления. Она и помыслить не могла, что усталому путнику можно отказать в ночлеге. В Винтерхейме так не поступали. Всем известно, что Всеотец Один иногда бродит по земле и стучится в двери под видом простого странника. Великие беды падут на голову того, кто откажет в гостеприимстве постучавшему в дверь! И то сказать, место на лавке они с Рансу просидят? Или в сарае не найдется охапки соломы, что послужит им постелью?

Рансу всем телом навалилась на свою палку, запавшие глаза лихорадочно блестели. Торвейг скрипнула зубами. Что за люди тут живут?

– Пойдем туда. – Берсерка кивнула на бедный домишко, сиротливо черневший неподалеку.

Рансу послушно повернулась.

– У них тут даже собак нет, – шепнула финка. – Ты заметила?

– У них тут сердца нет, – буркнула Торвейг. – В доме моего отца никому не отказывали в ночлеге и приюте!

– Твой отец благородный человек, – согласилась Рансу. – Не все люди таковы.

– Не все, – покривилась Торвейг.

Они встали у порога. Домик смотрелся нежилым: провалившаяся в нескольких местах крыша, рассохшиеся бревна, однако из маленького окошка тянуло очажным дымом.

Берсерка решительно стукнула в покосившуюся дверь. Послышались шаги, но открывать не спешили. Торвейг толкнула дверь и шагнула через порог.

На внезапно выросшую в проеме рыжую чужачку с топором испуганно смотрели девушка и мальчик лет семи, оба худые и бледные до прозрачности. Похоже, они ожидали увидеть кого-то другого…

– Здравствуй, хозяйка, – как можно вежливее сказала Торвейг. – Нам бы переночевать.

– Сколько вас? – совсем тихо спросила девушка.

– Двое. – Торвейг посторонилась, осторожно перевела Рансу через порог. Финка обессиленно прислонилась к стене. – Моя подруга больна. Ей согреться нужно.

Большие глаза девушки, смотревшиеся двумя озерами на бледном лице, наполнились слезами. Она тихо, как-то по-старушечьи заплакала, утираясь рукавом.

Мальчик встал, выпрямился, поднял подбородок.

– Мы рады принимать вас под своим кровом, достойные женщины, – серьезно сказал он. И покраснел. – Только вот…

На пол упала чья-то тень. В дверях стояла седая старуха с вязанкой хвороста на согнутой спине. Она с усилием распрямилась, сбросила свою ношу, задрала голову, разглядывая Торвейг.

– Никак, гости у нас? – спросила она ничего не выражающим хриплым голосом. И добавила равнодушно: – Беда.

– Да какая беда-то?! – взорвалась Торвейг. – Что происходит у вас тут?

– А ты не кричи, – так же равнодушно отозвалась старуха. – Я скажу, какая беда. Хочешь – оставайся, а нет – ступай себе.

Рансу уложили на лавку. Бледная девушка, так и не проронившая ни единого слова, принесла ветхое, но теплое одеяло, укрыла финку. Мальчик подкинул хворосту в очаг.

– Это вот, – старуха указала на девушку, – моя внучка, Бирна. Некогда ее называли красавицей… пока она