Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра Страница 351

Львиная голова на двери уже в двадцати шагах. Я видел каждую деталь — выщербину на гриве, потёртость на носу, медный блеск на оскаленных зубах. Можно просто постучать. Не придумывать ничего. Просто поздороваться.

Я стоял перед дверью. Рука занесена для стука. И вдруг пришло простое и страшное осознание — а что, если я принесу в её дом это? Не чуму, а тот страх, который вдруг поселился во мне. Тот холод, который остался после взгляда Хагенхорна. Если я постучу, если она откроет, если увидит меня — я передам ей это. Не нарочно. Просто потому что такие вещи липнут к коже, как зараза.

Моя рука опустилась. Я стоял перед её дверью, мои предлоги кончились. Остался только один — правда. А правду я не мог ей сказать.

Дверь открылась сама по себе. Просто медная ручка повернулась, створка пошла внутрь, и я увидел Катарину в тёмно-зелёном платье, со светлыми прядями, выбившимися из-под чепца, и с выражением на лице, которое я не сразу смог прочитать.

Она смотрела на меня не удивлённо и не вопросительно. Просто смотрела, как смотрят на человека, которого ждали.

— Я видела в окно, как вы идёте, — сказала она. — Вы шли так, будто решали сложную задачу.

Я открыл рот, чтобы выдать один из заготовленных предлогов, но она останавливая меня.

— Не надо, — сказала она. — Я только что приготовила оладьи с корицей. Запах чувствуете?

Я только сейчас заметил. Тёплый, густой запах плыл из открытой двери, смешиваясь с полынным дымом с улицы.

— Заходите, — сказала Катарина. — Кофе с горячей выпечкой — лучший предлог из всех, что вы могли бы придумать. Даже лучше, чем забытая книга.

Она чуть усмехнулась уголками губ, и я понял, что она знала про все мои шаги, все мои остановки, все мои мысленные диалоги с самой собой. Женщины всегда знают.

Я шагнул через порог. Катарина прошла вперёд, не оборачиваясь, уверенная, что я иду за ней.

— Садитесь, — она кивнула на кресло у окна. — Я сейчас.

Я сел. Провёл рукой по подлокотнику — дерево было гладким, тёплым от солнца, которое всё-таки пробилось сквозь туман. В гостиной тикали часы. На столе лежала раскрытая книга — карандашные пометки на полях, её аккуратный почерк.

Зазвенела посуда. Зашипела вода, которую поставили на огонь. Запах оладьев становился сильнее, и я вдруг понял, что не помню, когда в последний раз ел что-то, кроме супа из солонины и овощей.

Катарина появилась в дверях кухни с подносом. Чашки, фарфор с золотым ободком, кофейник, тарелка с оладьями, блюдце с сахарной пудрой, масло в маленькой маслёнке. Она поставила всё на низкий столик между нами, села в кресло напротив, забравшись в него с ногами — по-домашнему, не по-светски.

— Наливайте сами, — сказала она. — Я уже пила свой, пока вы там ходили и придумывали, что сказать.

Я налил. Кофе был горячий, крепкий, горький. Оладьи — тёплые, с хрустящей корочкой. Я ел и пил молча, и Катарина молчала, глядя в окно на канал, где туман почти рассеялся и баржи плыли по солнечной воде.

И вдруг я понял, чего мне хотелось на самом деле — простой, обычной, человеческой жизни. Сидеть в кресле, есть хлеб с маслом, пить кофе, смотреть, как женщина задумчиво глядит в окно. Чтобы не нужно было ничего просчитывать. Не ждать удара в спину. Чтобы Хагенхорн, ван дер Берг, Жан из Роттердама, мадам Арманьяк — все они остались за этой дверью, на улице, в другом мире.

Я посмотрел на Катарину. Она перехватила мой взгляд и чуть приподняла бровь.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Просто спасибо.

Она кивнула, принимая благодарность, и снова отвернулась к окну. Иногда молчание лучше любых слов. Особенно когда слова могут всё испортить.

Жизнь шла своим чередом. Я сидел в кресле, пил кофе, ел оладьи с маслом и сахарной пудрой и чувствовал, как холод потихоньку уходит. Не до конца, такие вещи не проходят за один раз. Но достаточно, чтобы вспомнить, что я вообще-то живой человек, а не пешка в шпионской мелодраме.

Глава 7

Я проснулся от запаха кофе и открыл глаза. Потолок был не мой. Белёный, с деревянными балками, на одной из них — трещина, похожая на карту незнакомой реки. Окно — не моё, больше, с видом на канал, где солнце уже золотило воду, разгоняя остатки утреннего тумана.

Я повернул голову. Подушка рядом была пуста, на ней лежал светлый волосок — длинный, чуть вьющийся. Я взял его, покрутил в пальцах и улыбнулся.

Вчера. Я закрыл глаза и попытался восстановить цепочку. Хагенхорн. Полынь на улице. Львиная голова. Оладьи с корицей. А потом… Я не думал о том, что будет завтра. Я вообще ни о чём не думал, впервые за долгое время.

— Проснулся?

Голос раздался от двери. Катарина стояла на пороге спальни с чашкой кофе в руках. На ней была мужская рубашка — слишком широкая в плечах, явно оставшаяся от покойного капитана. Рукава закатаны до локтей, ворот распахнут, волосы распущены и падают на плечи светлыми волнами. Солнце из окна подсвечивало их изнутри, делая похожими на расплавленное золото.

— Доброе утро, — сказал я. Голос был хриплым со сна.

Она подошла, села на край кровати, протянула мне чашку.

— Который час?

— Скоро восемь, — ответила она спокойно. — Но ты никуда не пойдёшь.

— В смысле?

— В прямом, — она взяла мою свободную руку, переплела свои пальцы с моими. — Хочу, чтобы ты побыл со мной. Хотя бы до обеда.

Я смотрел на неё. На её спокойное лицо, на серьёзные серые глаза, на рубашку покойного мужа, которая делала её одновременно и уязвимой, и сильной.

Она отпустила мою руку, встала, подошла к окну. Солнце обливало её светом, и рубашка просвечивала, рисуя силуэт.

Я отставил чашку на тумбочку. Встал, подошёл к ней. Обнял со спины, уткнулся лицом в её волосы, они пахли лавандой и сном. Она рассмеялась тихо, прижалась спиной к моей груди.

— Иди умойся. Я сделаю ещё оладьев. И ни слова про дела до полудня.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время, настоящей, дурацкой, счастливой улыбкой.

— Договорились.

Я пошёл умываться. Вода в кувшине была холодной, но я этого почти не почувствовал. За стеной звякала посуда, шипело масло на сковороде, и пахло корицей. Катарина напевала что-то тихое, пока возилась