Мир Хамулов. Том 1 - Алексей Анатольевич Рудаков Страница 28

– Чего… Живых – за борт? Да они что… Совсем?!

Стоя на краю нашего огрызка, мы становимся свидетелями последнего акта драмы, названной после вполне благозвучно – борьбой за облегчение корабля. Кто отдал такой приказ – сложить палубы, не дожидаясь эвакуации экипажа – не знаю. Догадываюсь – да, это не сложно – догадаться, но наверняка знать – нет.

Позже, когда мы, убравшись с нашего огрызка, слава небесам, не убиравшимся по команде, снова услышали Вельша, рассуждавшего о геройстве братьев, решивших пожертвовать собой ради общего спасения.

Ага – он так и сказал, мол – добровольно и мужественно шагнули в вечность, и прочее бла-бла-бла.

Сука он. Это уже я сказал, и, надо заметить, мои слова вызвали полнейшее одобрение в нашем маленьком мирке.

Добровольно, как же! На наших глазах же всё происходило. С огрызка было хорошо видно, как скатывавшиеся в пустоту фигурки пытались цепляться за доски настила, как счастливчики, имевшие с собой ножи, загоняли лезвия в щели, удерживая и себя, и своих товарищей, вцепившихся вниз. Крики их – мольбы о спасении, проклятья в адрес офицеров – всё это мы тоже слышали, но помочь не могли, а потому стояли, зло матерясь и сжимая кулаки в бессильной злости.

Закончил свою речь наш князь довольно банально – будем их помнить, вечно, разумеется, их жертва не была напрасной, но всё одно не можем оторваться, а потому…

Что именно он хотел предложить, нам дослушать не удалось – дверь в отсек распахнулась, и на пороге возник наш офицер – я про ту личность, что строила нас на палубе после боя и о существовании которой мы уже успели подзабыть, в следствии редкости явления этого чуда в нашем мирке.

– Вот они! – Прямо-таки взвизгнул он, указывая на нас и исчезая за краем проёма.

– Это я и так знаю, – втиснувшийся в проём амбал был выше меня на голову и раза в два шире в плечах. Ну, хорошо – не в два раза, но шире. Увидев его, я даже не поверил своим глазам – как такого взяли на борт? Он же любой проход собой закупорит надёжнее пробки, закрывающей горлышко бутылки.

– Пошли, – кивнув кому-то невидимому сзади, он принялся протискиваться в проём и от этого зрелища мне стало страшно. Не за себя – за корабль, который развалится, не сдержав напор этой туши.

Пролез. Даже без последствий для Белого Грома. Ну, без видимых, хотя мне показалось, что я отчётливо слышал скрип раздвигаемых его телом конструкций.

За ним, не особо сильно уступая в габаритах, к нам втиснулось ещё несколько человек, полностью отсекая два-два от прохода внутрь.

И вот тут мне стало страшно. По-настоящему, без дураков.

Хоть эти громилы и не были вооружены, но от них – от взглядов, поз, от всего, в общем, веяло очень неприятными последствиями. Для нас, разумеется.

– Ну? – Амбал, немного согнувшись – всё же наш отсек был тесноват, окинул застывших два-два пристальным взглядом: – Чего стоите? Чё князь сказал не слыхали?

– Ааа… а что он сказал? – Счастливчик, хоть и был ранен, но всё же нашёл в себе силы выступить вперёд, принимая удар на себя: – Ты про что сейчас?

– Про самопожертвование, – произнеся это, амбал шагнул к Счастливчику и, подхватив его поперёк тела, двинулся к выходу на огрызок, не обращая внимания на нас, гурьбой набросившихся на него.

Точнее будет сказать – попытавшихся наброситься.

Стоило нам только сорваться с места, как остальная матросня, бывшая в подчинении Хозяина Воды – Колонирия, о чём говорили их эмблемы – белые круги с стилизованной синей каплей по центру, просто похватали нас как котят, совершенно не обращая внимания на вопли, удары, которыми мы их осыпали руками и ногами и даже на укусы.

Мне, можно сказать, повезло.

Оказавшись в задних рядах нашей тесно сбившейся у дальней стены кучки, я и Двадцатый, счастливо избежали общей участи быть схваченными. Вместо мощных рук матросов, подозреваю, что они были из числа грузчиков, в нашу сторону вытянулись стволы пистолетов, удерживаемых нашим офицериком и ещё одним, смутно знакомом типом в гражданской одежде.

– На палубу, быстро! – Офицер, целившийся в меня, перехватил оружие двумя руками: – И без глупостей!

– Уверен, господа, – гражданский натянуто улыбнулся: – Вы понимаете – лучше самим пройти, чем быть вышвырнутыми силой. Не стоит заставлять всеблагого Мариса ждать героев.

– А я не узнал тебя без облачения, – Двадцатый, не обращая внимания на напрягшегося гражданского, шагнул вперёд: – Преподобный Самул, что же это вы переоделись?

– Узнал? – Жрец криво усмехнулся: – Ну так шагай, мразь! Хоть раз в жизни послужишь благому делу.

– Это тебя, что ли спасать – благое?

– Иди-иди, – пистолет в руке священника щёлкнул и тихо присвистнул, наполняясь паром: – Я помолюсь о тебе, грешник.

На палубе были только подчинённые Хозяина Воды. Увидев нас, они расступились, и Двадцатый, сложив руки за спиной, шагнул вперёд:

– Хороший день, – подойдя к краю, он развернулся лицом ко мне: – Знаешь, Семнадцатый, в такой день уходить особенно неохота. И ладно бы… – Палуба под нашими ногами резко качнулась, и уже опрокидываясь навзничь вижу, как Двадцатый исчезает за бортом, так и не расцепив руки.

И не только он – сразу двое грузчиков, сбитые с ног, как и все здесь, скатываются с палубы, отправляясь вслед за Двадцатым.

Палуба снова вздрагивает, крен растёт и вместе с ним меня накрывает длинный, рвущий уши скрип.

Что это?

Разваливаемся? Но с чего? Диверсия? Мятеж? Кто-то, не желая быть вышвырнутым, взорвал… Но что? Взрывчатки тут нет.

Все эти мысли вихрем проносятся в голове, пока я, цепляясь за головки болтов, удерживающих броню, ползу к люку, в котором один за одним, помогая друг другу исчезают мои несостоявшиеся палачи.

Поздно!

Последний, втянутый внутрь руками товарищей, исчезает из виду, дверь, ведущая в спасительное нутро корабля, сразу же захлопывается, лязгнув металлом замков.

Вот же твари!

Бросили!

Новый рывок, теперь в другую сторону, впечатывает меня в броню, награждая синяками от тех самых болтов, за которые я цепляюсь. Скрип перерастает в скрежет, отчего я холодею.

О да… Мне хорошо знаком этот звук – плач раздираемого металла, уставшего сопротивляться превосходящей его силе. Это предсмертные крики корабля, агония, финальная черта, по пересечению которой любая машина превращается в груду обломком, становясь могильным памятником самому себе.

Но нет, нет у меня желания идти на дно вместе с этим кораблём.

Цепляясь за кончики болтов, в кровь раздирая пальцы о ржавые края, пробираюсь к корме, где натужено ревут движки.

Зачем?

Да я и сам