Фантастика 2026-157 - Арсений Громов Страница 27

возмужал за эти месяцы. Из мальчишки, которого Корнев вытащил из первой воронки, он стал бойцом — нескладным ещё, но настоящим; его, окрепшего, забрали наконец из медсанбата в стрелковую роту, и он гордился этим до смешного, и приходил к Корневу при случае, как сын к отцу, похвастаться: винтовку дали новую, в наряд назначили, отделённый похвалил.

— Батя, — сказал он как-то, сидя у медсанбатовской печки. — А правда говорят, тут долго стоять будем? Под этим Ржевом?

— Долго, Гриша, — сказал Корнев. — Тяжело тут будет. Ты… — Он хотел сказать «берегись», но что значит «берегись» для бойца стрелковой роты на Ржевском выступе? — Ты голову не теряй. Слушай командиров, слушай старых солдат. И слушай себя — чутьё в бою больше уставов спасает. И знай: что бы ни случилось — я тут, в медсанбате. Притащат тебя — я тебя вытащу. Слышишь? Из чего угодно вытащу. Только ты до медсанбата доберись. Живым.

— Да чего меня тащить, — отмахнулся Гриша, краснея. — Я везучий. Ты ж сам говорил — везучий я. С того света вернулся.

— Везучий, — согласился Корнев и потрепал его по голове, как трепал в декабре. — Самый везучий из всех, кого знаю.

Нина была рядом — её, после всего, прикомандировали к медсанбату прочно, и Корнев был этому тихо рад, потому что в стрелковой роте санинструктор на этом выступе жил, он знал, недолго. Здесь, при медсанбате, хоть какой-то заслон между ней и смертью. Хоть какой-то.

Вечером накануне первого наступления Лагода зашёл к Корневу — теперь уже не прощупывать, просто посидеть. Они давно стали кем-то вроде странных приятелей — особист и человек из будущего, так и не разгаданный.

— Завтра пойдём, — сказал Лагода, глядя в печь. — Высоту брать, двести с чем-то, и деревню за ней, Овсянниково. Говорят, ключ ко всему выступу. — Он покосился на Корнева. — Ты ж знаешь наперёд. Возьмём?

Корнев молчал. Он не знал про высоту двести и деревню Овсянниково — это была та мелочь, та конкретика, которой в его учебниках не было. Но он знал общее. Знал про Ржев. Знал, как тут будут ходить на высоты и деревни — и ложиться, и снова ходить, год.

— Не знаю про эту высоту, — сказал он честно. — Но скажу тебе правду, капитан, раз спрашиваешь. Тут, под Ржевом, будет страшнее всего, что мы прошли. Тут наступать будем долго, упрямо, большой кровью. И не всё возьмём, что завтра пойдём брать. Готовься к худшему. И людей готовь.

Лагода долго смотрел в огонь.

— Знаешь, доктор, — сказал он тихо, — раньше, когда ты так говорил, я тебя на лжи ловил. А теперь — боюсь, что ты опять не соврёшь.

— Не совру, — сказал Корнев. — Хотел бы. Но не совру.

За окном, над выступом, стояла обманчивая тишина. Последняя тишина перед тем, как мясорубка начнёт молоть.

Глава 11

Первый штурм

Высоту двести штурмовали на рассвете, и Корнев впервые в этой войне увидел то, против чего было бессильно даже его знание.

Артподготовка вышла жидкой — снарядов, как всегда, не хватило, и немецкую оборону на высоте она почти не тронула. А потом из траншей поднялась пехота и пошла — по открытому, заснеженному, в гору, на немецкие пулемёты, которые артиллерия не подавила.

Корнев был на своём передовом пункте, в блиндаже у самого подножия, и не видел атаки целиком — но видел то, что от неё возвращалось. И слышал. Слышал, как захлёбываются немецкие MG на высоте, размеренно, методично, по цепям, поднимающимся из снега, — и как захлёбываться им было не от чего, потому что лента у пулемёта длинная, а поле перед ним открытое.

Раненые поползли назад почти сразу. И их было столько, что Корнев понял с первой минуты: это не бой. Это то самое, чего он боялся, заранее зная, что оно будет. Бойня в гору, на неподавленные пулемёты.

Он работал на пределе, и за ним работала Нина, и санитары, и они принимали поток, и грели, и останавливали кровь, и сортировали, и вытаскивали — кого могли. Но впервые Корнев чувствовал, как его система, его передовой пункт, его знание — захлёбываются. Не потому, что плохи. Потому, что против такого — мало. Против высоты, на которую гонят и гонят живых людей по открытому снегу, мало любой медицины. Можно вытащить одного, второго, сотого — а их кладут тысячами, и тысячи эти не доползают до его блиндажа, остаются там, на белом поле, бугорками в маскхалатах, и помочь им нельзя, потому что поле простреливается насквозь.

Атака захлебнулась. Залегли на полпути, не дойдя. Откатились. Через час — снова приказ, снова артналёт впустую, снова поднялись, снова пошли в гору, снова легли. И ещё раз. И ещё.

К полудню высоту двести не взяли. Поле перед ней было устлано своими.

Корнев вышел из блиндажа в затишье между атаками — глотнуть воздуха, разогнуть спину, — и посмотрел на это поле. На сотни неподвижных серых бугорков на белом, на тех, кого только что, утром, он видел живыми, идущими в наряд, греющимися у печки, пишущими письма. И впервые за всю войну он почувствовал не горе даже, а что-то холоднее горя — бессилие. То самое, от которого он бежал всю жизнь в медицину: чувство, что смерть сильнее тебя, что ты можешь сколько угодно знать и уметь, а она всё равно возьмёт своё, тысячами, и ты её не остановишь.

Он знал про Ржев из книг. Цифру знал. А теперь стоял в этой цифре по колено, и цифра была — лица.

— Доктор. — Лагода подошёл, серый, постаревший за одно утро. Он был там, наверху, в цепях — особисту положено. Чудом цел. — Не взяли. И завтра погонят опять. На ту же высоту. — Он смотрел на поле невидящими глазами. — Ты говорил — страшнее всего пройденного. Я не верил, что страшнее можно. — Он повернулся к Корневу. — Год так будет?

— Год, — сказал Корнев глухо. — И больше.

Лагода не ответил. Сел прямо в снег, как недавно сидел Корнев после Гордеева, и закурил, и руки у дотошного, несгибаемого особиста дрожали.

А Корнев вернулся в блиндаж. К раненым. Потому что остановить эту высоту, эту бойню, этот Ржев он не мог — не в его силах было, не в силах