Башня - Ник Гернар Страница 26

class="p1">— Нет-нет. Именно Александрович. Марат Александрович Назаров, — почти торжественно произнес он с таким видом, будто прислушивался к звучанию этих слов. — Хотя могли быть Беловым. Как я. Позвольте представиться. Я — Анатолий Викторович Белов. Ваш брат.

Мои брови изумленно поползли вверх.

В самом деле.

Как я сразу этого не увидел? Ведь его внешность на самом деле — коктейль из черт моей матери и отчима!

Я с интересом окинул его внимательным взглядом. Так вот ты каким стал, маленький орущий комок из синей детской кроватки с гномами на балдахине.

— Господин Никитин уже давно сообщил мне, что вы вернулись. И где вас можно найти. Только я все никак не мог решиться на эту встречу. А тут вдруг это несчастье, и я подумал — жизнь слишком непредсказуема, чтобы откладывать важные вещи на завтра. И вот я здесь…

В моей голове пронеслось: это реакция на мою приманку? Или просто совпадение?

— Вот, значит, как, — проговорил я.

— Странное ощущение, верно? Вроде вы — мой старший брат, а выглядите моложе моего внука, — с дружелюбной и почему-то виноватой улыбкой сказал мне брат, которого я никогда толком не знал.

А еще я не знал, по доброй воле он подошел ко мне или эта робость и неуверенность на самом деле растут из принуждения, которому подвергся он сам или его семья. Тот же внук, о котором он почему-то вдруг вспомнил.

Ведь согласно материалам, собранным для меня Данилевским, Анатолий Белов — старший сотрудник какого-то там отдела «Белой Короны». И у Никитина миллион возможностей дергать его за ниточки.

Вот только я на такое не согласен. В конце концов, этот человек — сын моей матери.

— Рад возможности познакомиться с вами, — сказал я, сотворив на лице самое теплое выражение, на какое только был способен. — Жаль только, что момент на самом деле неподходящий. Давайте встретимся недели через три? Выпьем где-нибудь, поговорим.

— А сейчас?..

— Сейчас я занят и, признаться, совершенно не в настроении для сентиментальных семейных разговоров. Но я непременно свяжусь с вами позже. Всего доброго.

Я пожал руку растерявшегося Анатолия Викторовича и решительно направился к машине.

Нет уж, ваше императорское величество. Если вы все-таки решили на меня поохотиться, придется это сделать самым что ни на есть прямым и недвусмысленным способом. На моей территории и по моим правилам.

* * *

Никитин опаздывал.

Он был очень пунктуальным человеком, и в ситуациях, когда сам по каким-то причинам не мог соответствовать собственным критериям обязательного и пунктуального человека, испытывал глубокий внутренний дискомфорт. Однако внешне это никоим образом не проявлялось.

Император умел сохранять лицо в любых ситуациях.

По пути из дезинфектора в палату он даже немного сбавил шаг и вошел уверенно и величаво, как белый ангел в медицинских одеждах.

Или как смерть, про которую говорят, что она никогда не опаздывает, а напротив, всегда приходит раньше, чем ожидалось.

— Добрый день, Антон Львович, — в привычной расслабленной манере поздоровался он с патриархом. — Как вы себя сегодня чувствуете?

Вопрос прозвучал дружелюбно, но на смысловом уровне запросто мог быть интерпретирован как издевка. Потому что выглядел старик несколько хуже, чем девочка в гробу, над которой совсем недавно Никитин толкал прощальную речь: черные синяки под глазами, синюшный цвет кожи, бесчисленное множество проводов и датчиков на высохшем, почти мумифицированном теле.

Патриарх перевел на Императора холодный, немигающий взгляд своих полупрозрачных глаз. Звуки поршней в аппарате, поддерживающем работу легких, участились. Неравномерный, аритмичный писк контроллера сердцебиения тоже стал быстрее.

— К чему этот вопрос? — просипел голос Антона Львовича в динамике. — Вы ведь уже ознакомились с журналом наблюдений. И, полагаю, изучение было очень тщательным, раз вы задержались на добрую четверть часа.

— Нет, я задержался по иной причине, — с легкостью отозвался Никитин, присаживаясь на стул возле кушетки патриарха. — Небольшая накладка в виде слишком долгих выступлений спикеров на одном официальном мероприятии, которое я никак не мог пропустить. — Он взял в руки лежащий на медицинском столике планшет с танцующими диаграммами. — Но зато она дала вам возможность лишний раз обдумать ваше решение. Поскольку оно в некотором смысле… необратимо, — сказал он, пробегая глазами данные.

— К сожалению, смерть — тоже, — сказал Антон Львович. — Я все так же презираю вашу… — он запнулся, подбирая подходящее слово. — методику. Однако единственная альтернатива ей — умереть в течение ближайших недель. А я не могу себе сейчас этого позволить.

— О да, о вашем презрении я прекрасно осведомлен, — сказал Никитин, откладывая планшет. — Но это все высокие материи. Ваши этические дилеммы к сути процедуры никоим образом не относятся. А вот… некоторые договоренности я бы хотел подтвердить. Вы не доверяете электронным документам, а я — незадокументированным обещаниям.

— Вы о нашем совместном проекте и поставках продовольствия в Москву? — просипел Антон Львович.

— Совершенно верно, — отозвался Никитин, усаживаясь поудобней, нога на ногу. — У меня есть своя заинтересованность и в этом городе, и в его хозяине. А с моей стороны вы получите регулярные поставки всего необходимого и полную конфиденциальность.

Патриарх медленно, устало опустил веки, сухие и тонкие, как листья гербария.

— Справа от кушетки. Внизу, в сейфе. Код три ноля, четыре, триста двадцать шесть. Все с моей заверенной печатью и физической подписью Николая. Этого достаточно?

Никитин достал из сейфа бумаги. Кивнул.

— Да, более чем. Благодарю. Тогда давайте приступим? Процедура у нас с вами будет сложная, состоящая из двух этапов. Поскольку одной… дозы, боюсь, тут будет недостаточно. Но я буду присутствовать от самого начала и до успешного завершения.

По мертвому лицу Свиридова вдруг прошла живая судорога.

— Они… будут кричать? Прямо здесь?..

— Ну что вы, — фыркнул Никитин. — Мы же не в дремучем средневековье. Нет, все носители находятся под наркозом. Отнеситесь к этому как… к хирургической операции. Пересадке. Только и всего.

Он коснулся пальцем инфономика и громко сказал:

— Начинаем.

Через пару минут двери в палату открылись, и двое мужчин в медицинских халатах и масках закатили внутрь две каталки с телами, накрытыми белыми простынями.

Одну из каталок завезли в изголовье патриарха — чтобы не тревожить лишний раз его воображение. Когда простынь откинули, под ней оказалась безмятежно дремлющая, распухшая до нечеловеческих форм женщина. Медик смочил руки в дезинфицирующем растворе и ловким движением вырвал из глазницы большое темно-красное око Минервы. У Антона Львовича широко распахнулись глаза, но второй медик, не обращая на это никакого внимания, с помощью медицинского шпателя разомкнул стиснутые челюсти и, выхватив из окровавленных рук своего напарника око, положил его в рот патриарха.

Из