Фантастика 2026-160 - Вахтанг Глурджидзе Страница 185

— Яромила, — все же ответила я. — Семь.

Воровато оглядевшись, Мура предложила:

— Хочешь добавки?

— А можно? — От добавки я не отказалась бы, но что-то подсказывало, что в больничной столовой мне ее не получить.

— Ага. Поменяемся тарелками, пока никто не видит.

Я не согласилась бы. Мура определенно плохо питалась. Не знаю, по какой причине, но выглядела она заморышем. Отбирать у таких еду, даже по их желанию… как-то некрасиво.

Но Мура уже вцепилась в мою опустевшую тарелку, потянула ее к себе, подпихивая мне свою.

— Как не стыдно!

Возле нашего стола материализовалась медсестра. Не подошла, а именно выскочила откуда-то, как черт из табакерки.

— Яромила, нельзя отбирать еду у слабых! — Ее голос звучал громко, звонко, и все присутствующие обернулись в нашу сторону. — Немедленно отдай тарелку Мурочке!

У меня челюсть отвисла от такой наглости. То есть, я еще и виновата? Да я пальцем не прикоснулась к чужой тарелке!

Мура молчала, отвернувшись. Подставила — и в кусты.

— Я ничего не отбирала, — четко произнесла я. — Если не верите, поищите на тарелке отпечатки моих пальцев. Их там нет!

Последнее, пожалуй, лишнее. Что, если в этом мире ничего не знают о дактилоскопии? К тому же, оболганный ребенок семи лет навряд ли будет так оправдываться. А, ладно! Если что, скажу, что люблю детективы. Имею право.

— Она не брала, — вдруг сказал кто-то за моей спиной. — Мурка опять есть не хочет. Я все видел и слышал.

Обернувшись, я увидела мальчишку, такого же пациента, как и остальные дети. Старше меня года на два или три, во всяком случае, внешне. Темноволосого и… симпатичного.

— Да? — Медсестра растерялась, но на своей правоте не настаивала. — Хорошо, Матвей. Я тебе верю. Спасибо. — И опять обратилась ко мне: — Яромила, прости, пожалуйста. Доедай и возвращайся в палату. А ты… — Теперь она повернулась к Муре: — Или съешь все сама, или придется кормить тебя через трубку.

Губы Муры задрожали, по щекам покатились слезы. Я поспешила запихнуть в рот бутерброд, чтобы избежать душераздирающей сцены. Терпеть не могу больницы! И больных детей! И…

— У нее анорексия. Знаешь, что это такое?

Я обнаружила, что стою в коридоре, у окна, обеими руками вцепившись в подоконник. Да так крепко, что костяшки пальцев побелели. А рядом — тот самый мальчишка, что спас меня от несправедливого обвинения.

— Знаю, — выдохнула я.

— Она уже идет на поправку. И она не злая. Ее прокляли.

— Мне это зачем?

Не хотелось быть грубой, но и вести беседу о чужой болезни, когда в своих проблемах не разобралась, выше моих сил.

— Не знаю, — ответил Матвей. Кажется, так его звали. — Может, так будет легче ее простить?

— Я не злюсь.

— Заметно, — усмехнулся он, кивнув на мои руки. — Или тебя тоже прокляли?

— Меня сожгли, — вырвалось у меня против воли.

Матвей побелел и отпрянул.

— Ты… та самая…

Веселая же меня ждет жизнь, если тут даже дети знают, кто я такая! Знают… и ненавидят. Впрочем, продолжить Матвей не успел.

— Мила, вот ты где! — К нам подошел Николай Петрович. — Пришел следователь, он хочет с тобой поговорить. Пойдем.

— Но я ничего не помню, — запротестовала я.

Только следователя и не хватает! Я еще ни в чем не разобралась!

— Пойдем, — мягко произнес Николай Петрович, беря меня за руку. — Ничего не бойся.

Глава 4

Следователя, лысого дядьку с пивным пузиком, определенно не интересовали подробности произошедшего. Он спросил, как меня зовут, и я ограничилась именем, памятуя о словах Мары, что я уже не Морозова. Его это вполне устроило.

— Расскажи, что случилось, — попросил он.

— Не помню, — ответила я.

— Совсем ничего?

Его голос звучал ровно и безразлично. Ни участия, ни удивления, ни раздражения. Ничего, что могло бы выдать отношение следователя ко мне. А взгляд он прятал. Не думаю, что специально. Скорее всего, не видел никакого смысла в том, чтобы на меня смотреть. Гораздо эффективнее сразу составлять протокол, чем он и занимался, используя подоконник вместо стола.

— Огонь помню, — сказала я. — И боль.

— Девочку доставили к нам в тяжелом состоянии, — вмешался Николай Петрович. — Два треснутых ребра, множественные гематомы, ожог верхних дыхательных путей…

— Я читал отчет, — перебил его следователь. К слову, он даже не представился. — С вами мы побеседуем позже. Сейчас я пытаюсь выяснить, что она помнит.

— Амнезия в ее состоянии вполне объяснима, — не унимался Николай Петрович. — Она скоро пройдет, и вы могли бы…

— Позвольте мне поговорить с девочкой, — перебил его следователь.

Треснутые ребра? Гематомы и ожоги? Горящий сарай мне не почудился. А медицина тут воистину чудодейственная. Я с уважением посмотрела на Николая Петровича. Ведь это он меня вылечил, никаких сомнений.

— Яромила, что последнее ты помнишь? Где ты была, что делала? — вновь обратился ко мне следователь.

— Ничего не помню, — вздохнула я. — Только имя.

Вот теперь следователь удостоил меня взглядом. И в нем я прочла снисходительную насмешку.

— Что ж, так и запишем, — сказал он, убирая в папку лист, на котором делал записи.

— Как? — растерялся Николай Петрович. — Уже все? — Следователь развел руками, выходя из палаты. — Мила, подожди, я сейчас вернусь.

Ждать я не стала, рванула следом. И правильно сделала. В коридоре было оживленно, и следователь с врачом вышли на лестничную площадку. Дверь, ведущая туда, находилась рядом с моей палатой. Я еще раньше поняла, по характерному запаху, появляющемуся время от времени, что там курилка.

Еще одна деталь, отличающая мой мир от этого. У нас давным-давно запрещено курить в больницах. А уж если бы кто-нибудь узнал, что медперсонал детской больницы дымит на лестнице, скандал с последующими увольнениями, вплоть до главврача, не заставил бы себя ждать.

Дверь открывалась без скрипа, и я легко выскользнула на лестничную площадку. Банка с окурками стояла у окна, на пол-этажа ниже, я же села на ступеньку чуть выше своего этажа.

— Послушайте… — Николай Петрович говорил тихо, но в лестничном колодце его голос разносило эхо. — Девочку жестоко избили и заперли в сарае. И этот