Фантастика 2026-153 - Павел Смолин Страница 175

— Понял, — сказал Сосо.

— И ещё. Он Вас спросит, кто Вы. Прямо. Он любит прямые вопросы. Отвечайте прямо. Вы — социал-демократ, член партии, работаете у меня четыре года. Не прячьте этого. Он это и так знает, я ему сказал. Если Вы попытаетесь это смягчить или прикрыть, он Вам не поверит во всём остальном.

Сосо чуть кивнул.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Зачем Вы меня к нему ставите? Вы могли поставить русского. Северцова. Любого чиновника. Зачем грузина-социалиста к председателю присутствия по делу великих князей?

Я посмотрел на него.

— По двум причинам. Первая — Вы знаете это дело лучше всех, кроме меня, а я при председателе сидеть не могу, я в этом деле сторона. Вторая… — Я помолчал. — Вторая причина, Сосо, в том, что я хочу, чтобы Вас в Петербурге увидели не как моего секретаря, а как человека, которому доверяют государственную работу первого ряда. Кони — это репутация. Если Вы пройдёте рядом с Кони полгода и он Вас не выгонит — Вас в Петербурге будут знать иначе. Мне это нужно для того, что будет после.

— Что будет после?

— Об этом мы говорили в декабре. После — это Вы.

Сосо долго молчал.

— Понял, — сказал он наконец.

Он поехал к Кони на следующий день. Вернулся вечером. Я его ждал.

— Как?

— Он со мной говорил два часа, — сказал Сосо. — Спросил всё, что Вы предупредили, и ещё многое. По цюрихским счетам гонял полчаса. По корейским концессиям — час. По инородческому приложению — то, что я сам собирал, — он спросил меньше, потому что увидел, что это я знаю наизусть.

— Что он сказал в конце?

Сосо чуть помедлил.

— Он сказал: «Молодой человек, я Вас беру. Но я Вам скажу одно. Вы человек способный, и Вы человек жёсткий. Способность мне нужна. Жёсткость в этом деле мне не нужна. В этом деле, что бы Вы про этих людей ни думали, мы судим по закону, а не по убеждению. Если я замечу, что Вы тянете факты под приговор, я Вас отпущу в тот же час. Вы меня поняли?»

— И что Вы ответили?

— Я ответил: «Понял, Анатолий Фёдорович. Я буду давать Вам факты, а приговор — Ваш».

Я посмотрел на Сосо. Это был хороший ответ. Это был тот ответ, какой я бы хотел от него услышать.

— Сосо.

— Слушаю.

— Это правильно сказано. Держитесь этого. Не только при Кони. Держитесь этого всегда. Факты — наши. Приговор — закона.

Сосо ничего не ответил. Только посмотрел на меня тем долгим, неподвижным взглядом, какой у него был в самые важные моменты. Я уже знал, что этот взгляд значит: он что-то откладывает у себя внутри надолго.

В кабинет к государю Сосо вошёл со мной двенадцатого мая.

Повод был рабочий: я нёс государю первый подробный план работы присутствия — состав, порядок, сроки. Сосо шёл как секретарь, для записи. Так это было обставлено. По существу шло другое: государь хотел его увидеть.

Я их представил в малом кабинете.

— Государь. Иосиф Виссарионович Джугашвили. Мой секретарь по нерусским народам. Он же справочник по фактологии при председателе присутствия.

Государь посмотрел на Сосо. Сосо стоял прямо, спокойно, без подобострастия и без вызова. Он поклонился ровно настолько, насколько следовало, — не больше.

— Здравствуйте, — сказал государь.

— Здравствуйте, государь, — ответил Сосо. Голос ровный, с заметным кавказским выговором, но без волнения.

— Николай Иванович мне говорил о Вас. Вы грузин?

— Грузин, государь. Из Гори.

— Я в Грузии был. Давно, ещё наследником. Тифлис, Боржоми. Красивая земля.

— Красивая, государь. И трудная.

Государь чуть приподнял голову.

— Чем трудная?

— Бедная, государь. Земли мало, та, что есть, — каменистая. Народ работящий, но беднеет. У грузинского крестьянина к империи свой счёт, и счёт справедливый. Я об этом Николаю Ивановичу четыре года докладываю, и кое-что уже делается.

Государь смотрел на него внимательно.

— Что делается?

— Национальные школы, государь. С преподаванием на грузинском. Их три года назад не было ни одной официальной, теперь четырнадцать. Подготовка учителей из самих грузин. Это немного, но это начало. Человек, который учится на родном языке, меньше держит обиды на государство.

Я стоял в стороне и слушал. Я этого разговора не готовил. Я Сосо не подсказывал, что говорить государю. Он говорил сам, и говорил то, что думал, и говорил это прямо. Государь это чувствовал — я видел по его лицу.

Они проговорили минут пятнадцать. Не о деле присутствия — об окраинах, о школах, о том, как живёт нерусский народ в империи. Государь задавал вопросы, Сосо отвечал коротко и по существу. Ни разу не польстил. Ни разу не сказал того, чего не думал.

Когда мы выходили, государь придержал меня на минуту у двери, пока Сосо шёл вперёд.

— Николай Иванович, — сказал он тихо. — Этот человек умён.

— Да, государь.

— И он не лжёт. Я это вижу. Он мне сказал про грузинский счёт к империи прямо, в лицо государю. Мало кто так делает.

— Это его свойство, государь. Он говорит, что думает.

Государь помолчал.

— Берегите его, — сказал он. — Таких мало.

— Берегу, государь.

В коляске Сосо был молчалив. Дольше обычного.

— Сосо.

— Слушаю.

— Государь о Вас сказал хорошо.

Сосо посмотрел в окно.

— Я с государем говорил первый раз в жизни, — сказал он. — Я в подполье десять лет думал об этом человеке одно. Что он враг. Что он Кровавый. Я к нему всю молодость нёс ненависть.

Я молчал. Ждал.

— Сейчас я с ним говорил пятнадцать минут, — продолжал Сосо. — И я Вам скажу, Николай Иванович, что я думаю. Он не злодей. Он слабый человек на огромном месте, который старается. Он за эти пятнадцать минут мне задал больше дельных вопросов об окраинах, чем мне за десять лет задали все мои партийные товарищи вместе. Я это не ожидал.

— Что Вы с этим будете делать?

Сосо помолчал.

— Я это запомню, — сказал он. — Что человек, которого ты считал врагом, может оказаться не врагом, а просто человеком. Это, Николай Иванович, для меня новое. Мне это трудно.

— Я знаю, что трудно.

— Откуда Вы знаете?

Я посмотрел на него.

—