Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев Страница 165

Кое-как набросал основные принципы — глубокий окоп, гранаты на решетку двигателя, ослепление, дымы, группы истребителей танков из знакомых с подрывным делом шахтеров и штрафников. Но пока это распечатают, пока доставят в войска, фронт может лопнуть, а надо держаться.

Даже несмотря на вспыхнувшую ссору с большевиками — наши в Харьковской губернии отбили реквизированный у крестьян хлеб, заодно вломили продотрядчикам и чекистам. В Москве поднялся вой, кое-кто с фамилией на «Т» даже предлагал объявить меня врагом советской власти, но до этого не дошло.

Но к нам на разборки выехала целая экспедиция во главе с товарищем Каменевым, полномочным представителем Совета Труда и Обороны.

Смерть, война, голод и мор

Январь–февраль 1919, Каменноугольный бассейн

Стремительный разгром дивизии Шкуро, на которую возлагал большие надежды Деникин, сильно повлиял на весь корпус, дравшийся в Каменноугольном бассейне. И повлиял не только с моральной стороны. Про казаков Шкуро давно ходили нехорошие рассказы и слухи, что грабят неостановимо и таскают за собой громадные баулы с добычей. И многие из тех, кто уцелел в погроме, задумались, а не лучше ли барахло довезти в родные станицы, пока махновцы голову не отчекрыжили.

А как задумались, так и поползли по домам, «самовольные отлучки» разъедали остатки дивизии хуже всякой ржи, вопреки приказам Деникина. Не помогали метания Шкуро, порки и даже расстрелы. Шкурники тащились через тылы корпуса, не стесняясь прибрать плохо лежащее, их провожали развеселой песенкой «Дуня — ягодка моя», с особой издевочкой исполняя строки «Лошади бегут быстро, то дивизия Шкуро».

Запретить песню невозможно, там ведь духоподъемное про атаманцев, Маркова, погибель коммунистам, Краснова и Корнилова. Только все отлично понимали, куда именно бегут лошади. Ползучее дезертирство кубанцев разлагающе действовало и на остальные полки. Также не способствовала дисциплине реакция шкуровцев на «Дуню» — Дубровин, наблюдая истерическое бешенство очередного хорунжего от мелодии, в который раз подивился, как одним кавалерийским боем Махно сумел здорово покачнуть весь корпус.

Новый командир батальона, капитан Рачевский собрал командиров рот и взводов в мазанке, которую с грехом пополам натопили и освободили одну комнату для штаба, а остальные помещения — для раненых, дожидаться эвакуации в тыл.

— Итак, господа, перед выбором позиции необходимо по карте или рекогносцировкой на местности определить возможные пути налета пулеметных тачанок и предпринять меры для противодействия оному, — вещал капитан.

Дубровин скорчил скептическую физиономию — если бы только тачанки! В любом месте, куда не доедут повозки, в любой момент мог объявиться десяток-другой люйсистов, и это было как бы не хуже тачанок в силу полной неожиданности.

— Капитан Дубровин, — батальонный заметил его гримасу, но ввиду равенства чинов обращался вежливо, — вы имеете что-то добавить?

— От тачанок, мы положим, отобьемся, а вот как быть с бронепоездами?

Фронт, можно сказать, застыл, невзирая на постоянные бои на всем протяжении. В лучшем (или худшем, смотря чья взяла) случае из рук в руки переходил очередной хутор или террикон, изредка рудничный поселок или станция. День-два — и все повторялось в обратном направлении.

— С бронепоездами, господин капитан, — Рачевский никак не желал оставить слишком официальный тон, — положено бороться бронепоездам и Алексеевскому артиллерийскому дивизиону.

Не желая влезать в дальнейшие разбирательства, которые неминуемо вели к ссоре, Дубровин тихонько вздохнул — Левон Думбадзе прекрасный боевой товарищ, но пока его пушки прибудут, от батальона может остаться мокрое место. А бронепоезда, которыми распоряжаются непосредственно в штабе Деникина — где они, когда нужны?

Штаб, между прочим, уповал на атакующую тактику и запрещал обматывать выдолбленные в мерзлом черноземе окопы колючей проволокой. Дубровину хватило духа наплевать на требования сверху и выставить заграждения хотя бы перед пулеметными гнездами, без чего в бою под Алчевской рота бы полегла целиком. Махновцы выкуривали ее по всем правилам — обложили и не давали поднять головы.

Атаковали волнами, наверняка меняясь, чтобы отогреться в поселке Селезневского рудника, а рота торчала в ледяных окопах, не имея даже возможности поспать в передышках. Счастье, что у махновцев не хватало орудий, но и без них давили они крепко, а когда во фланг выскочили тачанки, рота чуть не дрогнула. Счастье, что именно там Дубровин велел заранее выставить нечто вроде рогаток и две повозки удалось завалить, а ночью вытащить с них пулеметы, усилившие оборону роты.

Кроме потерь убитыми и ранеными, батальон лишился двух десятков поставленных в строй из числа бывших красноармейцев, сдернувших с приходом темноты. Куда они бежали, в тыл или к махновцам — неважно, добрались не все. Троих срезали пулеметчики роты, двоих застрелил из нагана поручик Сабуров, о чем рассказывал еще дней пять.

После трех дней такой маяты вышестоящее начальство озаботилось поменять части на передовой, до батальона доскакал вестовой и передал приказ на отход в тыл «для отдыха перед наступлением», а им на смену выдвигался батальон 3-го полка. Но передача позиций тоже прошла непросто: махновцы уже не те, что всего несколько месяцев назад: вместо степной вольницы здесь цепко воевала почти настоящая армия, врывшись в землю и не погнушавшись натянуть проволоку. Если она будет набираться опыта так же быстро, то к лету драться с ней будет очень и очень непросто.

С отходом Дубровин кое-как справился. Самое главное, удалось вывезти тяжелораненых, устроив их на взбитом сене под войлочными попонами. Роту вывели недалеко, в Петрово-Красноселье, в училище при Штеровском заводе химических продуктов. На первый взгляд, от училища остались только здание — что не расточили войска, разграбили местные жители. Но в подвалах удалось сыскать три десятка настоящих матрасов, хоть и слегка подгнивших, в классах набралось немало парт, что снимало проблему с дровами. Дубровин приказал заткнуть или заколотить окна, протопить печки-голландки и размещаться.

Вначале отсыпались и приводили себя в порядок, стараясь чем угодно утеплить обмундирование. Драная шинель была в роте скорее правилом, чем исключением, обувь постепенно приходила в полную негодность.

Но уже на второй день штабс Коноплев и неунывающий Сабуров разжились самогоном, изыскали гитару, и вскоре в бывшем кабинете попечителя или директора расположился офицерский кружок с медсестрой Варенькой. Вскоре к ним присоединилась вторая медсестра со своим только что встреченным женихом, ротмистром Докутовичем, который