Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев Страница 15

в Днепропетровск. В честь вполне живого в тот момент члена Политбюро — они вообще не стеснялись и при жизни присваивали свои имена заводам, городам, военным частям и вообще всему, что под под руку подворачивалось. Прошло еще лет сто, все уже начисто позабыли, кто такой Петровский, но ввиду непременной и тотальной декоммунизации город стал просто Днепром.

Сколько я не думал, мне кажется выход тут один — кто город основал, тот и назвал. И пусть мне «Петроград» нравится больше, чем «Санкт-Петербург», но исторически верно второе. Вот был Бахмут — пусть так и будет, а город Артем есть в Приморье. Построили при коммунистах Комсомольск-на-Амуре или Дзержинск под Нижним — так тому и быть.

— Лозовая! Лозовая! Кто до Лозовой, на выход! — прервал мои витания в эмпиреях крик кондуктора.

Народ завозился, просыпаясь и готовясь к выходу. Мотали портянки, увязывали сидора, чертыхаясь, напяливали пиджаки и пальтишки. В суматохе незнакомая рука аккуратно потянула у меня из-под головы заплечный мешок.

— Куда? — только и успел вякнуть я.

Но уже никуда — Лютый, занявший полку ниже, среагировал мгновенно и без затей врезал шахраю локтем по носу. Тот вякнул и шустрым скоком ввинтился в цепочку шедших на выход, так что во тьме вагона никто ничего не понял.

— Все циле? — высунулся снизу всклокоченный Сидор.

— Ага, даже выдернуть не успел.

— Лямку на руку намотай, тоди точно не высмыкнуть.

Так я и поступил, глядя, как в тусклом свете за окном проплывает название станции, вызвавшее стойкую ассоциацию с неким боем и зашедшим с левого фланга эскадроном.

Ворочался еще, наверное, час, но не заснул — а зачем мне спать, если я и так во сне? Во сне, слишком похожем на реальность…

Вот и стал перебирать все сомнения, начиная с исключительной детальности и последовательности. Ну правда же, во сне мы легко переносимся из одного места в другое, а тут шалишь, только ножками, на телеге или вот как сейчас, на поезде. И никаких провалов между событиями. Еще управление сном, возможность самому воздействовать на его течение — примерно как в сверхпродвинутых играх с полным погружением в виртуал, чем так увлекались мои внуки. Я тоже пару раз попробовал ради интереса — неплохо, но жизнь лучше. И сколько бы вычислительных мощностей не подключать, все равно есть «глубина резкости» — ближнее сделано хорошо, в мельчайших подробностях, а чем дальше от игрока, тем условнее. Здесь же все равномерно, да еще к тому же, как бы это сказать… гармонично, что ли. Ну вот есть реконструкторы, на слетах они строят аутентичные лагеря, вплоть до посуды и прочих предметов обихода, но это только на небольшом пространстве, а на фоне торчат электромобили, линии ЛЭП, гудят скоростные поезда и самолеты в небе. Даже вблизи, если приглядеться — там генератор фурычит, здесь наушники забыли убрать, а эти двое вообще заспорили и развернули в поисках аргументов голографическую панель с Интернетом.

Все ровно не бывает ни в снах, ни в виртуале, даже самые продвинутые игроделы не имеют полной картины и местами просто домысливают или пихают то, что им подобрала нейросетка. А тут все одно к одному, никакие анахронизмы не вылезают, все элементы подходят и сочетаются, как родные, словно каждый пропущен через контроль достоверности с незримым клеймом «Дозволено в 1917 годъ».

Но больше всего в реальности происходящего убеждали мои же двойственные чувства и реакции. Ну вот кто мне этот Шаровский? Мельчайший исторический персонаж, а я его ненавидел без малого до обморока! Или мои знания, которым я же и удивлялся, словно начисто позабыл, откуда они взялись.

Могли, конечно, экспериментаторы в голове подкрутить, но опять же, все слишком логично и последовательно, никаких сбоев или бреда. Так что слова академика о ноосфере я решил считать основной гипотезой. Перенос сознания, получите и распишитесь, вы теперь Нестор Махно и будьте добры соответствовать.

Да, впереди страшное и кровавое время, но что взамен? Даже если знайки меня вылечат, протяну я еще лет десять, пусть даже двадцать. В элиту «вечных», к созданию которой медики и биологи уже придвинулись вплотную, я не попаду, да и что там делать? Нет, впереди скука и прозябание. Дети взрослые и самостоятельные, внуки почти все тоже, так что я ничего не теряю.

А тут — великая война за землю и волю, плюс возможность слегка подправить расклады в пользу гуманизма. Здесь интереснее, так что хрен вам, господа ученые, я остаюсь.

— Синельниково! Синельниково! — заорал кондуктор — Кому в Синельниково, выходи!

На полке ниже чертыхнулся Лютый, завозился, сунул лохматую голову к окну, а потом поднял заспанные глаза на меня:

— Ще година и Катеринослав.

Август 1917, Екатеринослав

Поезд прогрохотал по длиннющему мосту через Днепр, свистнул, пыхнул и с лязгом остановился у перрона, заплеванного подсолнечной лузгой, хрустевшей под сапогами еще сильнее, чем в Харькове. Потускневшие лозунги с призывами к войне до победного конца, поддержки Временному правительству и приветствия будущему Учредительному собранию не разгоняли нависшие над городом угрюмое недовольство. Никакого подобия эйфории полугодовой давности: ораторы еще собирали людей, но уже в десятки раз меньше, и вместо единодушной радости в городе царил раскол. Общественный комитет и губернская управа подчинялись Временному правительству, Миська рада — Раде Центральной, Совет рабочих и солдатских депутатов — вроде бы Петросовету, а Екатеринославская федерация анархистов, само собой, никому.

С вокзала мы вышли на Озерный базар с его большими магазинами и остановились в недоумении: куда дальше? Я вообще озирался в полном замешательстве: ничего, совсем ничегошеньки, похожего на мой родной город!

Сидор, не долго думая, ухватил за рукав первого же прохожего приличного вида:

— Товарищ, не пидкажете, як нам знайти клуб анархистив?

Громадянин от слова «анархистов» дернулся в сторону, но Лютый держал крепко и пришлось отвечать:

— Они в Английском клубе заседают!

— А где это? — я вызволил рукав прохожего из хватки Сидора.

— Так на Клубной же, угол Стародворянской! — бросил освобожденный и побыстрее скрылся, не переставая на нас озираться.

Уточнив дорогу, мы двинулись широким Екатерининским проспектом, в котором я с грехом пополам узнавал проспект Маркса, впоследствии Яворницкого. По оси проходил бульвар с множеством тополей и акаций, дребезжали трамвайчики. Некоторые здания я с трудом, но идентифицировал, некоторые видел в первый раз, особенно на тех местах, где в годы моего детства привык видеть совсем другие. Сейчас же по сторонам поднимались на два-три, редко на четыре этажа присутствия, гостиницы,