Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро Страница 148

│ Повышенные показатели обусловлены │

│ внешним фактором. │

Я прочитал дважды. Перечитал третий раз. Потом закрыл глаза, и табличка растаяла.

Вчера у молодого ясеня получил один процент за весь вечер. Сегодня столько же, но за полторы минуты контакта с древним деревом.

Система честно предупредила: показатели завышены внешним фактором. Вернусь домой, к своему тридцатилетнему ясеню, и автономность упадёт до обычных шестидесяти секунд. Дерево — не мой уровень, оно просто дало мне батарейку помощнее, как допинг. Временный.

Но эффект на сердце не временный. Клетки, которые я «поливал» полторы минуты, не забудут этот импульс. Они откликнулись, потянулись.

Если я буду приходить сюда раз в неделю… Нет. Нереально. Полдня пути в одну сторону, и Аскер не отпустит лекаря на прогулки. Но где-то в лесу есть и другие старые деревья, ближе. Нужно искать — составить карту, понять закономерность.

Разные деревья дают разный поток. Возраст имеет значение. Глубина корней имеет значение. Лес — не однородная среда, а сеть с узлами разной мощности. Молодой ясень — периферийный нерв. Старый ясень — ганглий. Где-то есть деревья ещё мощнее. Может, те самые Виридис Максимус, про которые ходят легенды.

Я сидел, привалившись к коре, и чувствовал, как древний ствол дышит за моей спиной. Медленно. Ровно. Двенадцать ударов в минуту.

— Лекарь.

Я вздрогнул. Парень стоял в двух шагах, завёрнутый в одеяло, нож в руке.

— Ты орал?

— Нет.

— Я думал, орал. Проснулся, слышу, будто кто-то стонет. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Ты весь мокрый.

— Практика.

— Та самая? Как у ручья?

— Похожая.

Тарек помолчал. Посмотрел на дерево, потом на меня.

— Дерево тебе помогает, да?

Я мог соврать. Мог отмахнуться, сказать, что просто устал. Но парень задал прямой вопрос, и в его голосе не было ни страха, ни суеверия — только практический интерес.

— Помогает. Оно большое и старое, корни глубокие. Через них идёт… — я подбирал слова, — … сила. Больше, чем через молодые деревья. Когда я касаюсь его, эта сила проходит через меня и помогает сердцу.

Тарек кивнул и сел рядом, прислонившись к соседнему корню.

— Варган говорит, что старые деревья — это вроде как старейшины леса. Они помнят больше, знают больше и дают больше. Молодые — шумные и пустые. Старые — тихие и полные.

— Варган — мудрый человек.

— Не-а, — Тарек усмехнулся. — Он так не считает. Говорит, что просто давно живёт и много видел. А мудрость — это для тех, кто книжки читает.

Я рассмеялся. Тарек улыбнулся тоже, впервые за весь день.

— Спи, — сказал он. — Я покараулю. Следы оленей за холмом свежие — два-три дня, надо будет утром проверить.

— Точно?

— Помёт тёмный, ещё не рассыпался. Трава примята, не распрямилась. И вот, — он достал из кармана что-то мелкое, показал на ладони. В свете углей я различил клок шерсти, зацепившийся за сучок — бурый, мягкий. Линяет, значит, молодой.

— Тебе четырнадцать, — сказал я. — Тебе должно быть четырнадцать, а ты следы читаешь, как книгу.

Тарек убрал шерсть обратно в карман.

— В лесу все или читают, или их читают. Варган так говорит.

Он повернулся боком, подтянул одеяло. Потом, не оборачиваясь, сказал:

— Лекарь.

— Ну?

— Ты вот варишь зелья, шьёшь раны, знаешь, когда вода больная. А в лесу как слепой котёнок — споткнулся раз десять, копьё держишь, как лопату, и ходишь шумно, будто медведь по валежнику.

— Спасибо за откровенность.

— Я к тому, что… — он замялся. — Ежели хочешь, я тебя поучу. Ну, как ходить, как следы читать. Ты мне мазь делаешь и настой — я рассказываю тебе, как в лесу не сдохнуть. Честный обмен.

Я смотрел ему в спину. Узкие плечи, торчащие лопатки, рука на ноже даже во сне. Шёл за мной полдня, подстраиваясь под мой темп, не жалуясь, не торопя.

— Честный обмен, — сказал ему. — Идёт.

Тарек кивнул. Через минуту его дыхание стало ровным.

Я сидел у корней старого ясеня и слушал, как лес дышит вокруг. Остаточный гул контакта с деревом ещё вибрировал в каналах — слабый, затухающий, как послезвучие колокола. Кора за спиной была тёплой.

Лес — не враг и не друг. Лес — это тело. Огромное. Больное на востоке, здоровое здесь. Живое. С собственным пульсом, с собственной кровью, с собственными ранами и рубцами. И я, лекарь, впервые видел его не через окно, не через витальный зонд, не через записи мёртвого предшественника, а изнутри, как хирург, который вскрыл грудную клетку и увидел бьющееся сердце.

Только этому сердцу черт знает сколько лет, и оно бьётся двенадцать раз в минуту. Его корни уходят глубже, чем я могу дотянуться.

Угли догорали. Тарек спал, положив руку на нож. Олени паслись за холмом. Завтра охота.

Я закрыл глаза и впервые за четыре месяца уснул не в своём доме. Только кора старого ясеня за спиной, ночной лес вокруг и глухое, ровное биение чужого сердца, к которому моё, маленькое, потихоньку подстраивало ритм.

Глава 8

Я проснулся от тишины.

Не от резкого звука, а от того, что лес вокруг замолчал — ни шороха, ни потрескивания углей. Даже ветер, шелестевший в кроне ясеня всю ночь, стих.

Серый предрассветный свет сочился через листву. Тарек уже не спал. Его лежбище между корнями пустовало, одеяло свёрнуто в тугой валик, мешок застёгнут.

Я поднял голову. Шея затекла, правое плечо ныло от неудобной позы.

Записка на камне. Нет, конечно, не записка, ведь Тарек писать не умел — три палочки, воткнутые в мох остриями на юго-запад — его знак: ушёл туда, вернусь.

Оленьи следы за холмом. Он пошёл проверить.

Я сел, размял плечи. Потёр лицо ладонями. Холодный воздух пощипывал кожу, и это было хорошо, ведь прояснило голову.

Ясень стоял надо мной, как стоял триста лет до меня. Кора тёмная, в крупных трещинах, поросших лишайником. Утром он выглядел иначе, чем ночью — меньше тайны, больше масштаба. При дневном свете я видел, как высоко уходит ствол, как ветви расходятся ярусами, и каждый ярус — отдельный мир. Мох, жуки, гнёзда, грибницы. Город в одном дереве.

Я подвинулся ближе к стволу. Расправил ладони, положил на выступающий корень.

Не ради прогресса. Утром прогресс не нужен — утром нужна информация.

Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.

Контакт пришёл мягче, чем вчера. Каналы после ночного сеанса были чуть расширены — ещё помнили напор, и поток вошёл в них без сопротивления. Река, а не ручей. Но я не стал раскручивать водоворот на полную — придержал, как прикрывают кран, чтобы напор