Фантастика 2026-153 - Павел Смолин Страница 104

Макаров чуть улыбнулся. У него улыбка была — короткая, но широкая, открытая, мужицкая. Не как у Витгефта, не как у Кондратенко. Это была улыбка человека, которого редко удавалось переубедить, и который сейчас был с этим — не в обиде.

— Третье?

— Третье. Когда эскадра возвращается в гавань — она возвращается так же, как выходила. Тралы впереди. Никакого парадного входа. Никакого «маневрирования у входа для красоты». Прямо за тральщиками, в линии, флагман — третьим.

— Это уже совсем стариковский порядок, Николай Иванович.

— Степан Осипович. Это и есть мой главный аргумент. Война не место для красоты. Война это место для арифметики. Я Вам предлагаю — на эту войну — забыть про красоту. Когда мы её выиграем, у Вас будет много времени для красоты. Сейчас — арифметика.

— Принимаю.

— И четвёртое.

— Четвёртое — что?

— Степан Осипович. Я Вам обещаю — если Вы эти три условия выполните, я Вам в Петербурге буду писать раз в месяц частные письма с моими наблюдениями по флоту в крае. Я Вам обещаю, что у Вас в Артуре всегда будет — мой человек по сухопутному фронту (это Кондратенко, который у меня в круге). Я Вам обещаю, что у Вас во Владивостоке всегда будет — мой человек по морскому крылу (это Чичагов). Я Вам обещаю, что когда Вам в чём-нибудь будет тяжело в Петербурге — а Вам там будет тяжело, у Вас с морским ведомством обыкновенные тёрки, я знаю — я Вам через Куропаткина и через свою линию в Зимнем буду подкладывать поддержку. Я Вас не предам, Степан Осипович. Я Вас приняю в свой круг.

Макаров посмотрел на меня. Долго.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я в свои пятьдесят пять лет в первый раз слышу от старшего такие слова. Я Вам отвечу так же. Я Вас тоже приняю в свой круг.

Мы встали оба. Подошли друг к другу. Обнялись. Я был выше его на полголовы. У него от тужурки пахло табаком и морской солью. Я обнял его коротко, по-обыкновенному, как обнимаются старые мужики, не привыкшие к нежностям. Он меня тоже коротко.

Мы расстались на ступенях кресла. Сели обратно.

— Степан Осипович. Чая ещё?

— Пожалуй.

Дукельский вошёл, подлил, ушёл. Мы сидели у камина.

— Расскажите мне про Хабаровск, Николай Иванович. У меня к Хабаровску свой интерес. Я там никогда не был.

— Расскажу.

Я рассказывал ему — час. Про мой жёлтый дом на яру над Амуром. Про Соломина и Будберга. Про Селиванова, который мне начальник штаба и без которого я бы ничего не сделал. Про Кречетова, который мне врач, и который мне на дорогу прописал порошки. Про Чичагова во Владивостоке, который потопил «Идзумо». Про Линевича в Харбине, который в эту минуту наращивает корпус под Ляояном. Про учительницу в Покровке, которая первая в крае открыла школу для казачек-девочек. Про нанайцев и про моего знакомого старика Хохо, который сказал «если будет нужда, мы все придём».

Макаров слушал не перебивая. У него на лице постепенно появлялось выражение, какое я в моей советской памяти не раз видел на лицах моих преподавателей в академии, когда им рассказывали что-то, чего они в своих собственных книгах не предполагали. Это было — открытое лицо. Слушающее.

Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:

— Николай Иванович. Я Вам одно скажу. Я когда-то думал, что флот — это особенный мир, отдельный от России, в котором мы, моряки, живём своей собственной службой. Я сейчас Вас слушал, и я понял, что флот без той России, которую Вы описываете, не существует. И что Вы, не моряк, понимаете флот лучше, чем большая часть нашего ведомства.

— Не лучше. Иначе.

— Пусть будет «иначе». Но это «иначе» нам сейчас нужно больше, чем то наше.

Мы посидели ещё. К одиннадцати часам я встал. Макаров встал тоже.

— Степан Осипович. Я в Артуре пробуду ещё три дня. Если Вам нужно будет что-то у меня прояснить, или если у Вас будет что мне передать в Хабаровск, дайте знать. Я в Доме проезжающих.

— Хорошо.

Мы пожали руки. Не обнимались больше. Это было — сказано.

В дверях я обернулся.

— Степан Осипович. И — два слова на прощание.

— Слушаю.

— Не геройствуйте. Не один Вы геройствуете, Россия много где. У нас сейчас нехватка не героев, а живых. Будьте живой.

Макаров чуть улыбнулся.

— Буду живой, Николай Иванович.

Я вышел.

Кондратенко в передней встал. Мы поехали обратно в Дом проезжающих. По дороге я ему рассказал коротко: три условия приняты. Третьим в линии. Тралы впереди. Никакого парадного входа.

Кондратенко долго молчал.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Если бы кто-нибудь два года назад сказал мне, что приамурский генерал-губернатор за полтора часа разговора перепишет тактику эскадры Тихого океана, я бы рассмеялся. А сейчас я не смеюсь.

— Это не я перепишу. Это Макаров перепишет. Я ему только подал.

— Не скромничайте.

— Я не скромничаю, Роман Исидорович. Я констатирую. Если бы Макаров не захотел — никакая моя подача его бы не заставила. Он захотел. Это его заслуга, не моя.

— Это вы оба.

— Это мы оба.

Мы помолчали. Сани постукивали полозьями.

В Доме проезжающих я разделся, лёг. У меня в груди слегка пощёлкивало — не давило, а пощёлкивало, как пощёлкивает у старого человека после большой работы. Северцов вошёл с порошками.

— Николай Иванович.

— Да, Сергей Андреевич.

— Как?

— Сделано, Сергей Андреевич.

— Слава Богу.

Это была первая фраза в нашей с ним переписке за все три года, в которой Северцов помянул Бога. Я её заметил. Я не показал.

В Артуре я пробыл ещё три дня.

За эти три дня я ещё раз ужинал с Кондратенко — без всякого дела, по-дружески. Шварц забегал утром на полчаса доложить, что работы на форте номер два идут по графику, цемент Беккера пришёл с владивостокским пароходом. Витгефт прислал записку: «Николай Иванович. Степан Осипович вчера вечером отдал по эскадре приказ номер сорок семь о порядке выхода. Тралы впереди. Флагман третьим. Парадного входа в гавань не делать. Я Вам этот приказ перешлю частным порядком, чтобы у Вас в Хабаровске копия была. Витгефт».

Я записку прочёл. Сжёг.

Двадцатого марта я выехал из Артура.

Кондратенко на вокзал приехал. Без свиты. Мы стояли с ним у моего вагона