Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко Страница 100

– Чего надо? – буркнула Торвейг.

– Ну здравствуй, невеста, – долетело в ответ. – Вот уж не думал не гадал.

Звонкий молодой голос. Торвейг казалось, что в темноте глаза вошедшего светятся, как у хищника.

– Это я отрубил руку твоему брату Виглафу, – продолжал Рунольв. – А потом он замерз в лесу.

– Мой брат… – начала было Торвейг, но финка Рансу перебила ее. Наверное, впервые в жизни.

– …обретается сейчас в небесном чертоге Одина, – закончила девушка. Маленькая ладошка замкнула уста берсерки: молчи.

– Вот еще, – презрительно усмехнулся воин. – За стол к Одину садятся славные мужи, а не мокрогубые щенки. Поглядела бы ты, как твой братец визжал, когда из него хлестала кровь, будто из свиньи!

Торвейг вняла предупреждению финки и промолчала.

– Виглаф Рагнарссон хотел взять то, что ему не принадлежит, и был наказан за это, – не очень понятно сказал Рунольв. – И ты тоже скоро сдохнешь, Торвейг Рагнарсдоттир.

Не дождавшись ответа, Рунольв вышел из душного трюма. Похоже, удача Рагнара, о которой так много говорили, перешла к нему. Рунольв дважды упустил Торвейг, а теперь она сама пришла к нему, чтобы найти свою смерть. Не зря, не зря раскинутые им в новолуние руны обещали победу. Поговаривали, что Рунольв занимается колдовством, но в глаза, конечно, никто не осмелится… Глупцы, много ли они понимают? Рунольва отметили боги, вот поэтому получается все, что он задумал. Вот поэтому он не чувствует боли и не ведает усталости в бою.

– Что такое он сказал про Виглафа? Что он мог взять?

Финке было что ответить, но она промолчала.

Ефросинья всю ночь стояла на коленях перед образом Богородицы, моля Заступницу сохранить Торвейг. Себя ругала последними словами за трусость и слабость. Переложила свой крест на плечи урманке и рада? А вдруг она и вовсе не вернется? Как в воду канули обе…

Прав тоже не находил себе места. Днем он побывал в лавке Нелюба – кожемяка не возвращался. Общая тревога передалась и Эрне. Немая служанка разбила глиняную корчагу, а когда вынула из печи каравай, он треснул посередине. С одного края подгорел, в середине не пропекся. Только курам раскрошить, ох, дурная примета.

С письмом у нее тоже сегодня не заладилось. Прав взялся обучать девушку грамоте: терпеливо вкладывал Эрне в пальцы писало, сам водил ее рукой по бересте, вычерчивая буквицы. Для него самого, ученого с раннего детства, письмо не было премудростью, но Эрна-то не могла говорить, да и писала на чужом языке.

В ворота стукнули уверенной рукой, едва только развиднелось. Ефросинья, охнув, поднялась с колен. Прав потянулся за самострелом, с усилием потянул на себя крючок. Оружие для тех, кому боевой лук не по плечу, калека Прав недурно с ним управлялся. Эрна взялась за топорик, которым рубила мясо, проверила пальцем остроту лезвия. Кого это принесло с утра пораньше?

– Точно ее двор? Ты не ошибся, ярл?

– Не ошибся. – Буслай дернул себя за чуб. – Я не ярл. А ты, Торгрим, упрямее осла. Никуда твоя Медведица не денется. Посмотрел бы я на того, кто рискнет встать ей поперек дороги. Отец тебя опять же ждет…

Открыл худенький ясноглазый парнишка со взведенным самострелом в руках. Рядом стоял крупный пес с густой шерстью и внушительными клыками. На крыльце маячили две незнакомые девки.

– Прав, верно?

Буслай, еще когда был десятником, взял себе за правило понимать, чем живет и дышит каждый из его воинов. Он знал, что Торвейг взяла себе работника, да еще купила холопку-урманку на торгу.

Парнишка кивнул, не сводя настороженного взгляда с гостей.

– Я сотник княжеский, – успокоил его Буслай. – Где Торвейг?

– Не возвращалась, – тихо сказал Прав. – И Рансу нет.

Торгрим без всякого вежества отодвинул его в сторону, заглянул во двор.

– Эрна?! Ты живая?

Услышав свое имя, рабыня бросила топорик, схватилась за горло, будто желая силой выдавить из себя слова, затрясла головой. Радость накатила на Эрну морским прибоем. Торгрим-кузнец жив! Значит, не все погибли в Винтерхейме той страшной ночью. Вот он, Торгрим, такой же высокий и сильный, как раньше.

Эрна слетела с крыльца, бросилась Торгриму на грудь, он погладил девушку по растрепавшейся косе.

– Она не говорит, – пояснил Прав. – Злые люди язык вырезали. Раньше она служила отцу Торвейг.

– Я знаю, – ответил Торгрим. – Я тоже служил отцу Торвейг, ярлу Рагнару.

Кузнец снова – уж в который раз – повторил свой зарок дознаться, кто стоит за гибелью Винтерхейма. Не будет ему покоя, пока эти люди ходят по земле.

Услышав про спасение Ефросиньи от нежеланного брака, сотник крепко разозлился. Надо бы Торвейг запомнить, что она князю новгородскому служит, а значит, не в своей воле исчезать на несколько дней.

– Когда вернется? – хмуро спросил он.

– Обещалась до вечера, да только…

– Мальчик тот где? – разомкнул уста Торгрим. Он внимательно выслушал подробный рассказ Права, боясь пропустить хоть слово.

– Какой еще мальчик?!

– Который милостыню просил. И привел ее вот, – кузнец кивнул на Ефросинью, – сюда. Может, видел чего?

Лицо Права озарилось улыбкой, он хлопнул себя по лбу.

– Онфим! Любопытство вперед него на свет появилось! Я сейчас его приведу.

Ефросинья припомнила, как маленький побирушка привел ее к воротам, да и был таков. Бегом припустил обратно.

Несмотря на тесноту и затхлость трюма, Торвейг спала крепко, прижав к себе свернувшуюся калачиком финку. В детстве она не засыпала без тряпичной куклы, которую сделала Силье-рыбачка. Вигмарр раз спрятал эту куклу, Торвейг ревела до икоты. Брат сказал, что вернет игрушку, но только если девочка осмелится искупаться в полынье. Торвейг подходила к краю, глядела в темную воду, ледяную даже на вид. Жаловаться матери с отцом не хотелось, не было у них такого заводу. Виглаф развел руками, но обещал усовестить брата. Торвейг по привычке излила душу старому Эгилю, сидя в закопченной кузнице. Торгрим тогда сказал, что ничего, мол, найдется кукла. Может, Вигмарр врет, что она у него. Может, просто затерялась куда, надо у служанок поспрашивать. И точно – к вечеру пропажа обнаружилась под лавкой. А Вигмарр еще два дня ходил с распухшей щекой, говорил, что зубы болят.

Их подняли на рассвете тычками в ребра. Руки в оковах свело судорогой, Торвейг осторожно размяла пальцы. Обеим завязали глаза, вывели на палубу. Финка оступилась, упала, ссадив коленку до крови, закусила губу. Упала снова, когда ее грубо толкнули в спину: шевелись живей!

Почувствовав под ногами твердую землю, Рансу приободрилась. Еще не конец. Она не раз и не два спрашивала добрых духов о судьбе Торвейг, и духи сулили юной берсерке долгую дороженьку. И когда гардская шаманка из болотной хижины позволила Рансу катнуть свое вещее яблоко по блюду, финка увидела