Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев Страница 9

злого Коли выходило, что немцы двигались по двору и зданию так, будто бывали тут не раз, «как у себя дома». «Трёхсотых» с нашей стороны было пятеро, но все сквозные, мягкие ткани, ничего критичного — с ними разобрались и без меня. Они с Мальцевым показали мне листок сероватой бумаги, на котором была схема здания. Но хуже всего было то, что рядом со схемой были фамилии и небольшие кусочки текста, цифры и буквы, написанные тщательно, ювелирно, мелким почерком. И особенно тревожили слова «Il'ina», «Nikolin», «Kostakova» и «Tscharny», прочитать и понять последнее из которых было сложнее всего. Ильина, Николин, Костакова и Чарный. Судя по цифрам рядом с фамилиями, скорее всего обозначавшим возраст и рост, текст был приметами. Что нужно было сделать с найденными по этим приметам — захватить или уничтожить — я не понял.

— Лид, я с Николаем Сергеевичем говорил, он обещал вам, как молодой семье, комнату найти. Вы бы сходили на толкучку, приглядели чего? Кастрюль там, посуды какой? — мирно сказал я будущей матери, что вошла в ординаторскую, где меня дождался-таки давно остывший чай.

Они зашли гуртом: Чарные, Смирнова и почему-то Зина Плетнёва.

— Я отсюда никуда не пойду, Коль! — вдруг выкрикнула Лида. — Тут за каждым углом, за каждым домом по такой пятнистой сволочи! Мне там, за Днепром, так страшно не было!

Она рыдала в голос, и Коля, обняв её за плечи, растерянно смотрел то на меня, то на женщин, явно не имея представления, что делать. Поэтому просто тихо гладил жену по волосам, озираясь в ожидании поддержки.

— Тихо, девонька, тихо, — прогудела стоявшая рядом старшая по кухням.

Она шагнула вперёд, и Коля невольно отступил в сторону, уступая место. Лида прижалась к богатырской, пусть и стянутой бинтами, груди и заплакала как бы не сильнее.

— То, что у мужа на руках висеть будешь и под ногами путаться — это хрен бы с ним, конечно, — продолжала Зина ровным, спокойным голосом, от которого Чарная стала всхлипывать реже. — А вот то, что ребёночку ты своими слезами-криками вредишь — то худо. Муж-то что? Последний он, что ли? Мужиков в мире уйма. А вот дитё, Лидок, надо беречь. Пойдёт что не так, скажет тебе потом какая-нибудь старая сука очкастая в халате: «детей иметь теперь не сможете-с» — как жить будешь?

Она говорила о личном, горько, но твёрдо.

— Потому — истерику прекратить! Сопли подобрать! И вид иметь вполне боевой и приличный для комсомолки! — браво резюмировала она, с явным удовольствием глядя на то, как Лида спешно вытирала слёзы рукавом и вытягивалась в струнку. Живот у той «струнки», кажется, становился больше с каждым днём.

— А ты на меня чего косяка давишь, отец родной? — покосилась Плетнёва на Колю.

— Про то, что я муж не последний — обидно было, — проговорил тот.

— Ну и дурак тогда. Тоже распоследний, — от лёгкой, но звонкой затрещины, отвешенной Оксаной, пилотка его сползла на нос, и он стал и вправду похож на обиженного школьника. — Она успокоилась? Плакать перестала? Чего тебе ещё надо, балда? А уж какие там слова волшебные тётя Зина говорила — это дело десятое, понял?

Коля виновато кивнул, поправляя пилотку.

— Сама ты тётя, галоша старая! — привычно встрепенулась Плетнёва. — Я ж тебя моложе!

— Вдвое, ага, я помню, — рассмеялась Оксана, прижимая подругу к себе, да так, что та охнула. — Ох, твою-то в душу, прости-прости, Зин! Забыла, что тебе все титьки-то отмахнули начисто!

— Да провались ты пропадом, помело! — взревела Зина так, что стёкла в рамах жалобно звякнули. Но объятий не разжала.

— Вот такие дела, Ваня, — вздохнул Андрей Ильич.

Мы сидели на лавочке и смотрели, как встрёпанная тощая ворона косилась на замёрзшую лужицу крови в нескольких метрах от нас. Подходить ближе птица не решалась, будто опасаясь Деда, как и каждый, наверное, в Тамбове, кто знал его или хотя бы слышал о нём. Кровь, что натекла с трупов, так и не забросали песком или опилками. То ли не успели, то ли решили, что и не стоит — дождями прольёт, а потом снегом засыплет.

Березин рассказал, что в лесу под Мичуринском захватили и землянку, и радиопередатчик, которым пользовались диверсанты. Но коды-шифры, скорее всего, уже были поменяны, и пользы от трофейной рации особой нет. Одну из групп нейтрализовали, но о том, сколько их всего оставалось на нашей территории, не знал никто, даже оставшиеся в живых немцы.

В госпитале нашли два тайника, а в них деньги и документы, и то и другое немецкое. Один из тайников оказался в сливном бачке дамской уборной — Андрей Ильич назвал женский туалет именно так. Во всей ситуации с нападением, семью мертвецами, стрельбой посреди мирного Тамбова и прочим, его, кажется, больше всего смущало только это.

— Ходить — оглядываться теперь? — хмуро спросил я.

— Война, Ваня. Тут кто не оглянется лишний раз — потом с памятника улыбаться будет. Это если могилку справят. А то и так, под кустом или в общей яме. Без фотокарточки.

Тон его был усталым, почти равнодушным. Но мне показалось, что последняя фраза была намёком, таким, чтоб даже я понял: терять бдительность тому, кому дорога́ та девочка с фото — опасно. Я кивнул.

— И ни догадок, ни примет? Хоть знать, чего ждать-то? — спросил я, кивая на ворону. — А то будем, как те вон, от каждого куста шарахаться.

Я покосился на насторожившуюся и даже чуть пригнувшуюся птицу, которая крутила головой, глядя на нас то одним, то другим чёрным глазом, но не улетала.

— Догадок — вагон. Примет нету, но зато догадок — пруд пруди, — вздохнул Березин. — Но вероятности малы, крайне малы. А так в нашем деле нельзя. Любая ошибка может такими жертвами обернуться, что и подумать страшно.

— В нашем тоже, — я положил локти на колени и тоже вздохнул. — Счёт, конечно, не такой, как у вас, и масштабы не те, но с того не легче.

— Про ваше, кстати, — встрепенулся он. — Серёжка про библиотеку-то успел рассказать уж? Как тебе новость? Как думаешь, кого первым в читальном зале ждать?

— Да я сам первым и пойду, — усмехнулся я. — Если время будет между операциями.

— А тебе-то зачем? — опешил Дед. Или притворился.

— Всего знать и помнить нельзя, Андрей Ильич. Я бы конспекты освежил по Пирогову, Николаю Ивановичу, по Склифосовскому, Николаю Васильевичу, — пояснил я честно. Упомнить всё действительно никому не под силу.

— Да? Ну да, логично, — кивнул он, и в глазах его будто что-то переключилось, словно поменяли режим наблюдения с