Да будет Княжество - Владимир Пайлодзе Страница 8

Свенельд стоял за её спиной в глубине полутемной палаты. Он молчал. Воевода уже всё сказал, выплеснув лавину безумных, страшных слов. Пятьсот человек — цвет киевской дружины, ветераны походов на Царьград. Обратно вернулась едва ли сотня — разорванные, покалеченные, безумные от пережитого ужаса мужики. Железо, которое стреляет само... Огонь без дров... Свет без пламени, бьющий сквозь веки, словно кулак...

Ольга не поворачивалась. Она продолжала упрямо смотреть на раскинувшийся внизу город, а её цепкий, холодный разум прагматика лихорадочно перебирал зацепки.

«Он лжёт, — была её первая, естественная мысль. — Старик просто состарился. Свенельд струсил, угодил в умелую засаду, потерял людей и теперь придумал оправдание. Демонический город на холме, железные звери — всё это сказки для нерадивых воинов, чтобы прикрыть собственный позор».

Но Ольга знала Свенельда слишком хорошо. Лучше, чем кто-либо на этой земле. Это она видела, как он в одиночку рубил печенежских налётчиков на куски в кровавой сече у Днепровских порогов. Это она помнила, как в походе на Царьград он шёл в атаку с перебитой костью, сжимая тяжелый меч левой рукой, и лицо его не кривилось от боли. Свенельд не знал слова «страх». Он был выкован из скандинавской стали.

А значит... сказок не было. Была реальность.

Княгиня медленно повернулась. В полумраке палаты её синее платье казалось почти чёрным. Она посмотрела воеводе прямо в глаза. И увидела в них то, чего никогда в жизни не рассчитывала встретить в этом суровом варяге.

Пустоту.

Там не было привычной ярости, не было жгучего стыда за проигранный бой и даже не было страха перед её княжеским гневом. Там была глухая, леденящая пустота сломленного человека. Как будто из могучего воина вынули всю его суть, весь его стержень, оставив лишь пустую человеческую оболочку, покорно ждущую конца.

— Покажи мне выживших, — негромко, но так твёрдо, что Свенельд инстинктивно вздрогнул, произнесла она. — Всех до единого.

Она допрашивала их сама. В подклете дворца, куда не проникал дневной свет, а лишь тускло чадили восковые свечи. Семь часов подряд. Без перерыва. Без единого глотка воды. Без капли жалости к их ранам и измождению.

Ольга сидела на высоком резном стуле, а перед ней один за другим проходили бывшие герои Руси. Она велела Свенельду молчать и говорить только дружинникам. И их рассказы совпадали. До мельчайших деталей. До звуков, до запахов, до выражения лиц тех, кто стоял на стенах Златого Города.

— Звук, княгиня... Он не похож на натяжение тетивы или грохот катапульты. Он ритмичный, быстрый, как будто кузнец бьет молотом по наковальне со всей силы — так-так-так-так! — захлебываясь от ужаса, рассказывал молодой десятник с обожженным лицом. — Мужики падали десятками. Я бежал, а передо мной Хальдор... его просто разорвало надвое, княгиня! Невидимый топор перерубил его вместе со щитом!

— Свет... — шептал другой, чьи глаза были густо смазаны целебной мазью. — Белый-белый, как полуденное солнце над степью, но вспыхнул среди ночи. Он ударил со стены, и мы ослепли в то же мгновение. Мы махали мечами, рубили темноту, а они видели нас как на ладони. Железные туши на бруствере зашевелились, зарычали по-медвежьи и повернули к нам свои черные пасти...

— Это были не стрелы, нет, — качал головой старый варяг, чьи руки тряслись так сильно, что он прятал их в рукава порванного кафтана. — Что-то маленькое, свистящее. Оно пробивало дубовый щит в ладонь толщиной, рвало кольчужные звенья и выходило со спины, выдирая мясо. Я видел, как Бьорн упал... его грудь превратилась в кровавое месиво. Мы не видели врага, княгиня! Мы воевали со стеной и воздухом!

Ольга слушала, не шевелясь и не моргая. Её взгляд сканировал каждое движение допрашиваемых. Она замечала всё: как у могучих гридней судорожно дергаются веки, как они не могут вынести её пристального взора, как эти бесстрашные в прошлом убийцы испуганно вздрагивают от любого резкого звука — будь то треск свечи или шаги стражника у двери.

Она видела такое лишь однажды в своей жизни. Много лет назад, после лютой сечи с печенегами, когда уцелевшие варяги с благоговейным ужасом рассказывали о берсерках, испивших зелья и потерявших человеческий облик. Но тогда, в юности, это был понятный страх человека перед другим человеком — просто более сильным и безумным.

Сейчас же в подклете пахло совсем другим. Это был первобытный, чистый ужас перед чем-то, что человеком не являлось. Перед силой, пришедшей из другого мира.

Ольга медленно поднялась со стула. Свечи отразились в её холодных глазах.

— Воевода Вадим, — позвала она в темноту коридора.

Вадим вошёл незамедлительно. Он был молод, статен, амбициозен — плоть от плоти новой киевской знати, которая поднялась после гибели Игоря. Он не был на том проклятом полесском холме. Он не видел конвейерной бойни и не обонял промышленного запаха крови. Он всё ещё верил в то, во что верили его деды: в крепость дубового щита, остроту франкского меча и, главное, в число воинов.

— Слушаю, княгиня, — Вадим почтительно склонил голову, но в его позе читалось нетерпение. Он жаждал дела.

— Собери тысячу отроков, — ровно приказала Ольга, глядя мимо него. — Объяви большой поход. Но штурма не будет. Запрещаю подходить к стенам ближе, чем летит стрела из тугого лука. Осада. Полная блокада. Перекройте все лесные дороги, все тайные тропы, все речные протоки. Обложите их город живым кольцом. Никто не должен войти, никто не должен выйти. Если они так сильны своим железом — посмотрим, как они справятся с голодом. Умрут в своих каменных норах через месяц.

Вадим хищно улыбнулся, предвкушая легкую и славную победу измором:

— Будет исполнено, княгиня. Из лесу мы их не выпустим.

Когда молодой воевода вышел, Свенельд медленно поднял голову. Из его разбитого рта вырвался тяжелый, сиплый вздох:

— Княгиня... Умоляю. Не надо. Ты не понимаешь, с кем...

— Молчи, — оборвала его Ольга, даже не взглянув в его сторону. — Ты сделал своё дело, воевода. Проиграл бой. Теперь моё время. Время думать.

Златый город, в это же время.

Владимир стоял у окна своего кабинета, глядя на карту Полесья, разложенную на столе. Рядом с ним, потирая руки, стоял Мех.

— Блокада, — хмыкнул Мех. —