Черная кровь Марса - Вадим Викторович Шарапов Страница 8

— Борт, — послышалось в наушниках пилота, — говорит навигатор стратосферного привода 1-1-3. Вы входите в зону неустойчивого приема локационного луча. Маяк дает сигнал с перебоями. Пылевые массы создают сильные электростатические помехи и рассеивают луч. Задействуйте инерциально-кинетическую систему и данные триангуляции.

— Понял, — голос лейтенанта Забелина снова был сух и спокоен, словно речь шла о рядовой парковке на орбитальной верфи. — Продолжаем снижение по схеме «Игла». Ручное управление.

Переговоры пилотов транслировались через динамики в пассажирскую рубку — такая уж здесь была традиция. Нельзя сказать, чтобы это прибавляло спокойствия, но Артему нравилось — он любил быть в курсе событий, а не болтаться в неведении, как муха в спичечном коробке.

— Олег, слушай, — уже в полный голос спросил Гоша, на этот раз обращаясь к Деду, — а что такое «Игла»? Я на курсах только краем уха о такой схеме слышал.

— Потому что тебе и не нужно. «Игла», Гоша, — Дед чуть наклонился вперед, — это когда ты сажаешь корабль, полагаясь только на инерциальную систему и лазерный высотомер. Без визуального контакта, без устойчивого сигнала маяка. Как нитку в игольное ушко вдевать — с завязанными глазами и в рукавицах. Искин тебе поможет, конечно, но есть нюансы… Последний раз так садился «Циолковский» в тридцать девятом. Сел-то удачно, но потом три дня откапывали шаттл, потому как передняя стойка отказала. Пылища набилась во все щели, уплотнителям пришли кранты, все под замену.

— Обнадежил, — выдавил Гоша и снова вцепился в подлокотники.

Артем знал, что такое схема «Игла», потому что, кроме основной специальности, проходил экспресс-курсы пилотирования. Нет, полноценным пилотом он, конечно, не стал — какое там, без налета и нормальной практики-то! — но и полным профаном уже не был. На предполетных инструктажах им показывали записи учебных посадок и — отдельно, с пометкой «для ознакомления, не для подражания» — реальные аварийные заходы, когда корабль садился практически вслепую, полагаясь только на мастерство пилотов и инерциальную навигацию. Это была ювелирная работа, требовавшая от экипажа запредельной концентрации и абсолютного взаимопонимания. Вот и сейчас — одна ошибка, и многотонный балкер превратится в груду искореженного металла и замерзших тел на ржаво-коричневой равнине.

— Высота восемь тысяч, — продолжал спокойно докладывать Забелин. — Скорость снижения в норме. Тангаж семь градусов. Локационный луч… все еще потерян. Восстановление раз… ноль. Восстановление два… ноль. Полная потеря сигнала. Перехожу на высотомер.

«Витязь» трясло все сильнее. Где-то в недрах корабля что-то скрежетало и стонало — старые конструкции, прошедшие десятки циклов «нагрев-охлаждение», реагировали на перегрузки и перепады температур так, как реагирует на шторм старое, но надежное судно: жалобно, но без паники. Артем вспомнил дневники другого своего прапрадеда по материнской линии — капитана второго ранга Алексея Новикова, служившего на атомной подводной лодке первого поколения еще в те далекие годы, когда ядерные реакторы были несовершенны, а системы жизнеобеспечения требовали постоянного внимания и ухода.

На пожелтевших страницах, которые Артем листал в музее, аккуратным почерком было записано, как экипаж уходил на боевое дежурство в Северную Атлантику, как на глубинных испытаниях лодка скрипела и стонала под чудовищным давлением воды, как однажды в реакторном отсеке обнаружили отказ и утечку, и как офицеры и матросы, рискуя жизнью, устраняли ее, работая посменно в условиях повышенного радиационного фона, потому что всплыть и выдать себя перед вероятным противником было никак нельзя. «Они почему справились, Темка? — ероша седую бороду говорил дед, который привел внука в музей, чтобы показать дневники. — Справились только потому, что дело свое знали как надо, и за товарищей держались». Только сейчас, слушая стоны «Витязя», Артем на самом деле понял, что чувствовал тогда его прапрадед. Будто бы из глубины времен протянулась невидимая нить, связывающая подводников-атомщиков двадцатого века и планетарных нефтяников двадцать второго.

— Высота тысяча пятьсот, — голос лейтенанта стал еще жестче. — Тысяча. Семьсот. Есть отраженный сигнал… Помехи от пылевых фронтов. Давление в посадочных амортизаторах в норме.

— Так держать снижение, — в динамиках внезапно прозвучал голос капитана Ершова. — Работаем по резервному контуру.

— А если не сработает этот контур? — прошептал Гоша, но Дед грозно шикнул на него, и тот съежился в ложементе.

— Двести. Сто пятьдесят. Сто. Пятьдесят… Двадцать. Контакт!

Толчок был жестким, но вполне терпимым, взвизгнули цилиндры посадочных амортизаторов. «Витязь» клюнул носом, просел вверх-вниз, потом содрогнулся всем корпусом и успокоенно замер. На несколько секунд воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь гулом систем жизнеобеспечения и чьим-то сдавленным вздохом. Потом в динамиках зашуршало, снова прорезался голос Забелина, и впервые за весь полет в нем прозвучало что-то человеческое:

— Борт «Витязь» произвел посадку на посадочной площадке базы «Королев». Отклонение от расчетной точки — двадцать два метра. Поздравляю с прибытием на вахту, товарищи, добро пожаловать на Марс. К сожалению, бортпроводниц у нас нет, так что к выходу проследуете сами, когда будет дан сигнал окончания шлюзования.

По салону пронеслись смешки и общий вздох облегчения, переходящий в лязганье отстегиваемых ремней и скрип кресел. Горелов с шумом выдохнул и трясущимися руками полез за неизменным печеньем.

— Ну что, цифровая твоя душа, — Дед хлопнул его по плечу, — жив, курилка? А ты боялся. На Марсе, парень, главное — не дергаться, он суетливых не любит.

— Я не дергался, — пробормотал Гоша, хрустя упаковкой галет. — Я просто так… ну… медитировал. И я не курю, кстати.

— Двадцать два метра вслепую, — громко восхитился кто-то сзади. — Это же ювелирная работа просто! Хотя, с учетом искина…

— На искинов надейся, а сам не плошай. В любого искина жесткие ограничения вшиты, а то, что ты наблюдал, это, брат, русская космическая школа, — ответил Дед через плечо. — Быков, Краюхин, Юрковский… слышали такие фамилии?

Артем уверенно кивнул. Еще бы! Эти имена он знал с детства. Их биографии изучали в школе на уроках истории космонавтики, да и сам он зачитывался рассказами про их подвиги. Настоящие люди — вот кем они были.

— А я не всех знаю, только Юрковского, — сокрушенно призналась Елена, которая сидела через пару кресел от Новикова.

— Таких людей надо знать, — наставительно сказал Дед, — надо. Алексей Быков, — начал перечислять он, неспешно проверяя свои вещи, — первый человек, ступивший на Марс в составе экспедиции 2121 года. Погиб через два года при испытании нового скафандра — ударная разгерметизация во время экспедиции случилась у его коллеги, на острый осколок кварцита напоролся. Быков поделился с ним своим кислородом и успел доставить раненого на базу, но сам потерял сознание. Умер уже внутри шлюза, когда давление выровняли. Ему было тридцать четыре.

— Владимир Краюхин, — продолжил он, — главный конструктор марсианских буровых установок. Лично испытывал прототип «Кольской-1» на полигоне в