Городской голова. Том 1 - Роман Тард Страница 78

— Когда?

— Месяц назад. Обратный выкуп. Через исправление делопроизводственной ошибки.

— И ты — мне не сказал?

— Я вам сейчас говорю. Чтобы — не было сюрпризов. Земля — городская. Если у вас были на неё планы — придётся их пересмотреть. Я готов обсудить аренду на долгий срок, если это нужно вам для ваших дел. По рыночной цене. Официально. Через думу.

Гордеев смотрел на меня. Не с гневом — с каким-то новым вниманием. Как на загадку, которую он ещё не разгадал, но которая его заинтересовала.

— Козлов — где?

— Он жив. Трезв. В безопасности. И у него — подписанная расписка с двумя свидетелями. Если с ним что-то случится — расписка уходит в губернию. Ещё одна страховка.

— Ты, Павлуша, — сказал Гордеев медленно, — опасный человек стал. Очень опасный.

— Не для тех, кто не мешает городу. А для тех, кто мешает.

— Я — посмотрю.

— И я — посмотрю.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. По коридору, по лестнице, через общий зал — пошёл к выходу. За моей спиной — снова начал наполняться гул: купцы, торговцы, чиновники, кто-то смеялся, кто-то требовал ещё вина. Жизнь в трактире «У Гордеева» шла своим чередом. И только в одном кабинете на втором этаже — я знал — Тарас Лукич Гордеев сейчас сидел за столом, смотрел в свой стакан с мадерой, и его маленькие умные глаза считали, считали, считали — как считают шахматисты, когда противник сделал ход, который полностью меняет партию.

Ерофей ждал у крыльца. Я сел в дрожки. Руки — только сейчас я заметил — дрожали. Сильно. Я их сжал — и они перестали. Сжал крепче — и чувствовал, как каждый палец ноет от напряжения, которое держалось последний час.

— Куда, Павел Андреич?

— К Морозкину. Дом на Торговой. Знаешь?

— Знаю.

— Вези.

Мы поехали. Вечерний Бережанск — тёплый, июньский, с лёгким ветром, с запахом яблоневых цветов и речной воды. Я сидел в дрожках и смотрел в темнеющее небо, и думал: я только что сыграл в самую рискованную партию за всю свою жизнь — эту и прежнюю — и, кажется, сыграл правильно. Блеф сработал. Гордеев поверил. И теперь у меня было — до лета будущего года — гарантированное перемирие. Год. Целый год, в течение которого я мог строить всё, что задумал: кирпичный завод, воскресную школу, медицинскую подписку, восстановление нижнего города. Без постоянной угрозы.

Год — это много. Год — это почти бесконечность в масштабах уездного города в тысяча восемьсот восемьдесят первом году.

Если Гордеев не блефовал в своей сдержанности. Если он действительно решил не провоцировать меня до тех пор, пока не убедится, что мои «три пункта» — настоящие. Если он не пошлёт завтра утром своих людей проверить лесопилку, трактирные обороты и петербургского зятя — и, обнаружив, что я всё-таки блефовал частично (например, про петербургского зятя я не имел полной уверенности), не обрушится на меня с удвоенной силой.

Но — это было «если». А пока — перемирие.

Дом Морозкина был на Торговой улице, над его центральной бакалейной лавкой. Двухэтажный, каменный, чистый, без излишеств — типично старообрядческий: добротно, но без показной роскоши. Лавка на первом этаже уже закрылась — на двери висел тяжёлый замок, — но через ставни второго этажа пробивался тёплый свет свечей.

Ерофей остался с дрожками. Я поднялся по внешней лестнице — деревянной, крепкой, — на второй этаж. Постучал.

Открыл сам Морозкин. Без приказчика, без слуги. В простой льняной рубахе, в домашних штанах, босиком. Как будто только что встал от стола — видимо, ужинал. Удивился:

— Павел Андреевич? Так поздно?

— Простите, Савва Парфёнович. Я не занимал бы ваше вечернее время, если бы не срочность. Могу я зайти на полчаса?

— Конечно. Проходите.

Он впустил меня. Внутри — передняя, небольшая, со шкафом для верхней одежды, за ней — гостиная. В гостиной — длинный стол, за которым сидела его семья: жена Устинья Прокопьевна (я увидел её впервые — молодая ещё, лет тридцати, в тёмном платье, с платком, повязанным строго по-старообрядчески, лицо — спокойное, с тем же старообрядческим спокойствием, что и у мужа), четверо детей (мальчик лет восьми, девочка лет шести, девочка лет четырёх, и совсем маленький мальчик, которому было года два, сидевший на коленях у матери). На столе — ужин: хлеб, масло, творог, молоко, каша. Всё просто. Всё — чисто. Лампада горит перед иконой в углу — двухперстной, старообрядческой.

При моём появлении дети замолчали. Жена — поклонилась, но без приниженности. Морозкин:

— Устюша, это — Павел Андреевич, голова. Ко мне по срочному делу. Мы в кабинет пройдём.

— Кушать гостю — чай, медок? — тихо спросила Устинья Прокопьевна.

— Спасибо, — сказал я, — не откажусь от чая.

— Сейчас принесу.

Мы с Морозкиным прошли в его кабинет — маленькую комнату в углу второго этажа, с письменным столом, книжным шкафом (книги — в основном бухгалтерские книги и молитвенные, но были и светские: я заметил «Городовое положение», справочник по торговле, что-то по сельскому хозяйству), с двумя стульями у стола. Он закрыл дверь.

— Садитесь, Павел Андреевич. Что случилось?

Я сел. Подумал — как начать. Потом — сказал прямо:

— Савва Парфёнович, я только что от Гордеева.

Морозкин посмотрел на меня. В голубых пронзительных глазах — быстрая работа мысли. Он сразу понял, что значит «только что от Гордеева» после всего, что происходило последние две недели.

— Серьёзный разговор?

— Самый серьёзный, какой у меня был в Бережанске. Он угрожал мне бумагами, которые получил от Мельникова. Я — угрожал ему бумагами, которые… которые у меня есть. Частично. Частично блеф. Но блеф сработал. Мы — заключили перемирие. До лета будущего года. Гарантированное. Как-нибудь и на каких-то условиях.

Морозкин кивнул. Медленно. Серьёзно.

— Вы его одолели, Павел Андреевич?

— Не одолел. Нейтрализовал. Это — другое. Одолеть Гордеева в Бережанске — невозможно: у него слишком много ресурсов, связей, людей. Нейтрализовать — можно. Я — нейтрализовал. На год. Этот год — моё время. Время, чтобы построить. И чтобы подготовиться к следующему раунду.

— Подготовиться — как?

— Через то, о чём я хочу с вами говорить. И об этом — уже давно.

Устинья Прокопьевна постучала в дверь, внесла поднос — самовар маленький, два стакана, мёд в деревянной чашке, сухари. Поставила на стол