Городской голова. Том 1 - Роман Тард Страница 73

немногих — настоящая, с тем присутствием, о котором вы говорили. Я за тридцать лет встретил, может быть, троих таких. Остальные — колеблются. И те, кто «не знают», — часто делают больше добра, чем те, кто «точно знают». Потому что у первых — есть сомнение, а сомнение заставляет их проверять себя каждый день. А у «точно знающих» — сомнения нет, и они часто превращаются в фанатиков.

Он посмотрел на меня — и в его глазах была не жалость, не снисхождение, а — уважение.

— Павел Андреевич, — сказал он, — ваша честность — ценнее, чем ваше заученное «верую». Я — понимаю, что вы не верите, как верю я. Но я также понимаю, что вы — делаете. Я понимаю, что вы — не обманываете. И я понимаю, что вы — не отказываетесь от того, во что веруют другие: вы приходите в храм, вы стоите, вы благоговейно молчите, вы не издеваетесь, не спорите, не обличаете. Этого — достаточно. Не в смысле «ты уже спасён». Не смысле «больше ничего не надо». А в смысле «с таким человеком можно работать вместе, можно строить одно дело, можно делить один город».

Я слушал — и у меня горело в груди. Не от бронхита. От чего-то другого.

— Спасибо, батюшка, — сказал я. — Не знаю, как ещё сказать.

— Не благодарите. — Серафим встал. Опёрся на край стола. — Вера, Павел Андреевич, — это не вопрос «знаю или не знаю». Это — вопрос «иду или не иду». Вы — идёте. В ту сторону, в которую идут христиане: к ближнему, с открытой рукой. Идите дальше. А вера — если она должна прийти — придёт сама. А если не придёт — тоже не страшно. Бог — видит сердца. И видит дела. И не обижается на честность.

Он повернулся к двери. Уже открыл её — и обернулся в последний раз:

— И, Павел Андреевич. Эта воскресная школа, которую вы хотите делать через ссыльного учителя Краснова. Я знаю об этом. Мне сказали. Я — не возражаю. Более того — я готов предложить: помещение в подвале приходского дома при соборе, бесплатно, две комнаты. Тёплое, сухое, светлое. Не просите разрешения у губернского училищного совета — они откажут. Делайте через благочинный округ — через меня. Я — дам благословение. И писцам в епархиальной канцелярии скажу. Получите по моей линии — быстрее и без вопросов.

Я смотрел на него — и не мог поверить ушам.

— Батюшка… вы серьёзно?

— Я серьёзно, Павел Андреевич. Грамотность — это богоугодное дело. Народная грамотность — тем более. А Краснов — я его знаю, он хороший учитель, он в приходской школе отлично работает, — будет хорошим учителем и в воскресной. Что касается его политического прошлого — это не моё дело. Моё дело — чтобы в этом городе было больше людей, умеющих читать Евангелие самостоятельно, не через переводчика. А кто научил — Краснов или кто-то другой — Господь рассудит.

— Благодарю вас, батюшка. Благодарю — словами не могу.

— Словами не надо, — сказал Серафим и улыбнулся — неяркой, усталой улыбкой. — Делом. Открывайте школу к августу, к началу учебного года. Я приду освятить. Вот и будет ответ — и мой, и ваш.

Он вышел.

Я сидел в кабинете ещё долго. Один. Смотрел на закрывшуюся дверь.

Серафим — принял. Не как «своего», нет, но — как «делателя». Честный разговор, в котором я сказал «я не знаю, верю ли я», — не оттолкнул его, а — притянул. Потому что для Серафима — умного, опытного, видевшего жизнь во всей её полноте, — делающий человек, который честно говорит «не знаю», — был ценнее, чем лицемер, который заученно отвечает «верую».

И — воскресная школа. Серафим предложил помещение. Серафим берёт на себя разрешение через благочинный округ. Это значит: к августу — до середины лета — у меня будет первая в Бережанске воскресная школа для мастеровых. С учителем Красновым. С благословением отца Серафима. С помещением в подвале приходского дома у собора.

Три силы — сошлись. Церковь (Серафим), интеллигенция (Краснов), власть (я) — в одном проекте. Не для политики. Для грамотности.

Это была — первая моя победа, которая ощущалась не как выживание, а как движение вперёд.

И всё — за один день. С утра — Сапожников. После обеда — Кашин с новостью о переводе Зубова. Вечером — Серафим с воскресной школой.

Один день. Три разговора. Три шага.

В Нижнеярске такие дни бывали раз в год. Здесь — сегодня один. Завтра — может быть, снова.

Я закрыл кабинет. Вышел. Ерофей ждал у крыльца.

— Домой, Павел Андреич?

— Домой, Ерофей.

Дрожки тронулись. Май, вечер, прохладно. Соборная площадь — пустая, подметённая. Колокол на соборе — ударил один раз. На вечернюю службу? На что-то другое? Я не знал, но звук — был спокойный, чистый, и в этом спокойствии было что-то, что напоминало мне: я сейчас в этом городе не только выживаю. Я — строю.

А это — другое ощущение. Совсем другое.

Глава 20

Мельников сломался первого июня.

Он продержался ровно две недели после того разговора у меня в кабинете — того самого, когда я выложил ему условия: никаких откатов, никаких слов Гордееву, «чистый лист», и — на всякий случай — угрозу блефовой «копией, которая уйдёт прокурору». Две недели он, видимо, ходил между двух огней: между страхом передо мной (который я ему внушил рассказами о письме прокурору в Казань) и страхом перед Гордеевым, который был привычным, ежедневным, живым в каждом его шаге. И в какой-то момент — страх перед Гордеевым перевесил. Это было предсказуемо. Нервный трус всегда выбирает того, кого боится давно и привычно, а не того, кого боится недавно и непонятно.

Я узнал об этом случайно — через три дня.

Четвёртого июня, ближе к вечеру, Сычёв пришёл в кабинет с тем выражением деликатной тревоги, которое у него обычно означало «плохую новость из тех, о которых лучше узнать поздно, чем вовремя». Сел. Поправил пенсне. Снял. Надел. Открыл рот. Закрыл. И — наконец — сказал:

— Павел Андреевич-с, мне сообщили… из надёжных уст-с… что Пётр Ильич Мельников три дня тому был у Тараса Лукича Гордеева. Не просто был — а провёл с ним больше двух часов. В кабинете. Наедине. После — выходил с лицом… не хорошим-с.