Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах Страница 7

....Я лежал на скрипучей панцирной койке пустого дневного барака и лениво плевал в дощатый потолок. Хорошо.

Три дня законного освобождения от трудового фронта. Местный колхозный фельдшер, перепуганный масштабами ночного ЧП, выписал мне их без лишних разговоров. Руководство лагеря вообще хотело от греха подальше отправить меня в больницу в Биробиджан — обследовать «сотрясённую» в бою голову. Но я отказался: на кой мне сдалась унылая районная больничка с запахом хлорки и казённой кашей. Руки-ноги целы, рёбра немного поныли и перестали, левое предплечье после того кола ещё наливалось тугим синяком, но кость цела. Отлежаться в бараке — самый идеальный вариант.

Эх, сейчас бы сюда компьютер из будущего. Полежать, кино посмотреть, в интернете полазить. Но в этом сером восемьдесят шестом прапрадедушка современного интернета только-только делал первые несмелые шаги в закрытых военных лабораториях США.

Нормальных книг в лагере тоже не нашлось. От скуки я снова взял учебник английского. Но сколько можно его зубрить? Попытался мысленно составлять сложные диалоги на бизнес-темы, но мысли предательски уплывали в сторону. К Ленке.

А думать о ней сейчас было по-настоящему больно. Безответные письма, холодный новогодний звонок. Тяжело, конечно. Хотя умом-то я понимал: всему есть начало и конец. Тем более в этом возрасте, когда чувства вспыхивают и так же быстро прогорают. Год разлуки в шестнадцать лет — это целая вечность. Девочки не ждут. Особенно когда парень исчезает невесть куда, в какой-то закрытый интернат под Москвой, и шлёт оттуда сухие, прошедшие через цензуру письма.

И ведь не сказать, что я был наивным мальчиком. За моими плечами — целая прожитая жизнь, я повидал, как гаснет любовь, во всех её видах и оттенках. Я знал эту механику наизусть.

И всё равно — поверил. Купился, как пацан. Размечтался о её хрустальных замках, о том, как она будет ждать, как всё у нас сложится. Прямо по Пушкину:

«Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

Вот уж точно. Седая голова на молодых плечах, а попался на ту же удочку, что и любой сопляк.

Ладно. Всё это лирика. Сопли и розовый туман. Мне семнадцать, на кой чёрт мне сейчас вся эта душевная маета? Тем более вокруг — натуральный цветник. Молоденькие студентки, кровь с молоком, на любой вкус и цвет. Иная так стрельнёт глазами через картофельную борозду, что хоть прямо в мешок с картошкой падай.

Вот только весь этот цветник меня почему-то совершенно не трогал. Скользил взглядом — красиво, да. И мимо. Ни одна не цепляла по-настоящему.

А тянуло к ней. К той самой, далёкой, холодной, молчащей. Которая, наверное, давно гуляет под ручку с каким-нибудь правильным хабаровским мальчиком и думать про меня забыла.

Странная штука. Можно прожить семьдесят лет, схоронить в себе целые романы, научиться видеть людей насквозь — а сердце всё равно выберет одну-единственную и будет тупо, по-собачьи, тосковать именно по ней. Без логики. Без расчёта. Просто потому, что зацепило.

И ничего ты с этим, оказывается, не сделаешь. Ни в семьдесят, ни в семнадцать.

Чтобы дурные мысли не лезли в голову, тело нужно было нагружать хоть чем-нибудь. Раз работы временно не было — я отжимался и качал пресс, пока руки не начали дрожать. Полегчало. Мысли перекинулись на ночной замес — и поневоле усмехнулся. История вышла знатная.

Звон поднялся на весь край, и осколками зацепило всех — даже мне немного перепало.

Спасённая девчонка — та самая спутница Славки — оказалась не просто городской студенткой. Любимая племянница второго секретаря горкома партии. А её мать занимала пост декана стоматологического факультета в нашем меде. Серьёзный номенклатурный уровень.

Поэтому первым под раздачу попало руководство лагеря. Двоих дежурных преподавателей, которые во время замеса мирно дрыхли в обнимку с бутылкой казённого спирта, выкинули с работы в тот же день — с треском и волчьим билетом.

Менты приехали быстро, под утро. Местные опера землю носом рыли и за пару часов повязали всю троицу: коренастого взяли прямо в районной больнице, куда он сам приполз с переломанными рёбрами, а двоих дружков — тёпленькими, с тяжелейшего похмелья, прямо по деревенским избам.

Вот только дальше следствие упёрлось в глухую стену.

Ни избитый Славик, ни сама девчонка в темноте и панике лиц толком не разглядели. Ольга прибежала уже к шапочному разбору. Единственным реальным свидетелем, кто мог железно опознать всех троих и отправить их на зону, был я. Мы с ними в той драке разве что не обнимались.

Следователь заглядывал мне в глаза, как преданный пёс, ожидая заветного: «Да, это они».

Но я спокойно пожал плечами:

— Не знаю. В темноте все кошки серы. Лиц не разглядел. Опознать не могу.

Менты матерились сквозь зубы, но сделать ничего не могли. Дело зависло, превращаясь в классический деревенский «глухарь».

Зачем я это сделал? Не из жалости к этим баранам, нет. Все трое — из той же деревни, у каждого родня, соседи, корешá. Посади я их — каждую ночь пришлось бы отбиваться от половины деревни с вилами и кольями. Оно мне надо? Своё здоровье дороже чужой справедливости. Тех троих я и так уже наказал — крепче, чем любой советский суд. Месяц будут заживать.

Вот только лежать в тишине и переваривать всё это оказалось занятием на удивление бесполезным. Мысли снова ползли к Ленке. Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

Тут дверь барака скрипнула.

На пороге, против яркого дневного света, нарисовались двое — Славик и она.

Я приподнялся на койке и окинул её взглядом.

А деваха-то была чертовски хороша. Высокая, статная, лет двадцати на вид. Не пуганая пигалица, как Оля, — взрослая, оформившаяся женщина. Сейчас, при свете дня, отмытая от ночного ужаса, в простых джинсах и облегающей футболке, она была хороша до неприличия. И самое странное — удивительно похожа на Ленку. Те же тёмные глаза, те же упрямые губы. Внутри невольно шевельнулся циничный мужской интерес. Эх, Славик, Славик. Не по Сеньке шапка.

Но смотрела она вовсе не на своего Славика.

Она смотрела на меня. И взгляд этот мне был хорошо знаком — я ловил такие не раз ещё в той, первой жизни. Так смотрит женщина на мужчину, который только что, у неё на глазах, голыми руками раскидал тех, кто хотел её сломать. В этом взгляде не было страха. Был жадный, почти болезненный интерес. Та самая древняя женская благодарность к сильному, замешанная на чём-то