Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах Страница 69

Ну что продолжим?

И мы продолжили.

Хорошо так дядя Сережа на мне отыгрался

— Ты странный, — сказал он тихо, в полголоса. — Ну, в смысле — не нормальный. Не пойми меня не так. Я не спрашиваю откуда. Но в тебе куча каких то несоответствий

Ты вообще что по жизни собираешься делать?

Это был очень умный вопрос. На него нельзя было ответить «не знаю» — это бы значило, что меня можно крутить как хочешь. . Я ответил, как чувствовал.

— Учиться, — сказал я. — Спокойно учиться. Школу закончить, в институт. Бокс — официально, через секцию. Он посмотрел на меня долго.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились. Приходи в зал, будешь убирать после качков, как условились с Гришей. Боксерский — будем встречаться в воскресенье,техника твоя мне интересна.Хоть и сырая.Я так понимаю у вьетнамцев научился тайскому боксу ?

Я кивнул ,не ну а то во этих ребят тут тоже хватает.Как вариант.

— И с этим, — он показал на мой лоб, — дома скажи, что упал на тренировке. Поскользнулся. Шлёпнулся об мешок. Никаких подробностей.

— Понял.

Он надел олимпийку. Подошёл к двери, остановился.

— И вот что ещё, Пахомов. Я не знаю, что ты за фрукт . Но я тебя буду разрабатывать. Понимаешь? Не следить. Просто чтобы ты понял. Ты мне интересен

И вышел.

Я постоял минут пять, потом собрал вещи, выключил свет, запер дверь и отдал Грише ключ. Гриша посмотрел на мой лоб, открыл рот, ничего не сказал, закрыл рот. Тоже понял всё.

Так я приехал домой. а в голове только одно слово” ПИ…Ц котенку” И во т зачем ему пятнадцатилетний капитан

Сейчас голова пульсировала в такт сердцу. К горлу подкатывала лёгкая тошнота. Похоже, лёгкое сотрясение я всё-таки выхватил. Прислонился лбом к холодному кафелю. Полегчало.

Был ли дядя Серёжа конторским?

Я сомневался. Для кадрового чекиста он слишком умен. Скорее всего, сидит где-то в аналитическом отделе или при штабе, считывает отчёты, а в зал ходит пар выпустить. Но от этого не легче — аналитики тоже умеют писать рапорты. И он сказал: «я тебя теперь буду разробатывать». Это не пустая фраза. Это трындец.

Я выключил воду и осторожно промокнул шишку полотенцем.

— Так, Пахомов, соберись, — прошептал я отражению. — Сейчас ты идёшь в школу, сидишь на консультации и делаешь вид, что ты обычный советский подросток.

Отражение в запотевшем зеркале посмотрело скептически.

В прихожей дребезжащим сверлом зашёлся телефон.

Я снял трубку, стараясь не делать резких движений головой

— Алё... — прохрипел я.

— Пахомов! Я уже замёрзла, ты где?

Голос Лены в трубке звучал как набат.

— В смысле? — я честно притормозил. Мозги после вчерашнего «футбола» работали со скоростью эстонской почты.

— В смысле?! Пахомов, не тормози! Я внизу, у подъезда. Мы в школу опоздаем.

В голове мутно, и первая мысль вылетает: откуда она позвонила? Со смартфона?

Тьфу, чёрт. Какой смартфон в восемьдесят пятом. Внизу, на углу, стоит будка-автомат с вечно оборванной трубкой — но Лене, видимо, повезло, нашла рабочую.

— Всё! Бегу! — крикнул я и бросил трубку.

Быстро заглатываю завтрак, едва чувствуя вкус, и вылетаю из квартиры.

На улице — сюрприз от погоды: апрель на календаре, а за ночь вывалил слой снега. Тонкий, липкий, он лежал на чёрных ветках и серых тротуарах, напоминая, что весна здесь — понятие растяжимое.

Лена стояла у подъезда, вжав голову в воротник короткой шубки. Она была в чёрных колготках и невысоких сапожках на каблуке, и из-под шубки её ноги шли длинно и ровно — те самые ноги, на которые в школе оборачивались все, от учителя физкультуры до завхоза. Как она в этих сапожках по гололёду ходила, оставалось загадкой. Но ходила.

Короткий поцелуй, пахнущий духами. Я перехватил её сумку. Мы припустили шагом — у неё длинная, лёгкая походка, и я со своим сотрясением едва за ней успевал. Маленький странный момент: я выше её на голову, а темп задаёт она.

— Ты что, опять подрался? — спросила она вдруг, на ходу заглядывая мне под козырёк кепки, прямо в лицо.

— Ты его не видела, — буркнул я, имея в виду дядю Серёжу.

Она поняла по-своему. Дёрнула плечом — мол, понятно, опять.

— Лен, — я замялся. — Можно я тебе одну вещь скажу, только не смейся.

— Не обещаю, — сказала она, не оборачиваясь.

Честно. Лена была вообще честная — это я уже понял.

— У нас же экзамен по русскому в июне. С грамматикой. И сочинение.Правильно?

— Ну.

— А я — дуб в русском.

Она остановилась.

Прямо посреди тротуара. Снег под её сапожками тихо скрипнул. Она повернулась ко мне и посмотрела внимательно, без улыбки, тем самым своим взглядом — оценивающим, спокойным, с маленькой ноткой опасности.

— Пахомов. Ты — дуб?

— Дуб.

— Ты, который на литературе про Достоевского рассказывал так, что Зинаида Семёновна забыла, в каком году у нас революция была?

— Это другое. Это про идеи. Идеи — пожалуйста. А запятые в причастных оборотах — мимо.

Она посмотрела на меня ещё секунду. Потом мы пошли дальше.

— Странный ты, Пахомов, — сказала она задумчиво. — Очень странный. Не поймёшь, ты гений или дебил. Иногда кажется одно, иногда — другое.

— Это тебе кажется. Я просто один и тот же.

— Угу. Как же.

Она прищурилась на заснеженный сквер впереди, словно взвешивая мои шансы на выживание в условиях советской школы.

— Так, — сказала она наконец, и в её голосе прорезались нотки строгого завуча. — Русский язык — это тебе не морды в зале бить. Там логика нужна. Если ты дуб, то за два месяца мы из тебя сосну не сделаем, но на четвёрку натаскать можно. Придётся тебе, дорогой, вечера проводить не с грушами, а со мной и Розенталем. И учти: зубрить будешь до посинения, я спуску не дам.

Я вздохнул.

Перспектива зубрить правила причастий под присмотром длинноногой и абсолютно неустойчивой Лены выглядела едва ли не опаснее, чем спарринг с дядей Серёжей. Опаснее по другим причинам, конечно. И я бы не сказал, что я был против. Только время надо было найти. Где его брать, я не знал. Английский — Катя. Бокс — район. Учёба — школа. А теперь ещё и Розенталь.

— Ладно, — согласился я.