Черная кровь Марса - Вадим Викторович Шарапов Страница 69

Молодая женщина поднялась, потянулась, хрустнув позвонками и пошевелив над головой пальцами вытянутых в струнку рук. Чуть не застонала от наслаждения — спина затекла и отозвалась тупой болью. Елена достала из холодильного отсека второй контейнер — с образцом из скважины Р-17, тем самым, который Круглов разрешил использовать для исследований с условием — «никаких самодеятельных экспериментов с риском для базы». Тогда, неделю назад, она согласилась, но сейчас, глядя на эти два контейнера, стоящие рядом, Елена понимала: рисковать придется. Слишком многое поставлено на карту.

— Никаких самодеятельных. Ни-ни, — пробормотала она вслух, невольно усмехнувшись собственным мыслям, и взяла в руки пинцет с сервозахватами. — Ладно, товарищ Главный… А если я просто посмотрю? Просто на секундочку подам слабый импульс? Ну вот просто-просто-просто один маленький-премаленький, а? Это же не опасно? Наверное, нет.

Лаборатория, которую на базе «Королев» геологам иногда приходилось делить с коллегами, сейчас принадлежала только ей одной. Тесный отсек был заставлен оборудованием, собранным, казалось, с миру по нитке: здесь стоял старый, поработавший еще на лунных базах спектрометр в поцарапанном корпусе, соседствуя с новейшим квантовым микроскопом, доставленным последним рейсом; центрифуги, термокриостаты и стабилометры скромно блестели никелем; на стеллажах громоздились десятки нумерованных контейнеров с грунтом, кернами и пробами; а в углу, на отдельном столике, покрытом антистатическим ковриком, располагалась экспериментальная установка, собранная Еленой собственноручно — генератор слабых электрических полей с набором микроэлектродов, подключенный к анализатору спектра и голографическому дисплею.

— Да-а, Ван де Грааф удавился бы от зависти, — как-то раз на полном серьезе прокомментировал Артем, глядя на это творение рук и пытливого ума исследовательницы. Тогда Елена со смехом кинула в Новикова пустой пластиковый стаканчик, а Круглов, которому именно в этот момент зачем-то понадобилось зайти в лабораторию, потом пять минут пилил Ковальчук за «неряшливость и свинарник».

Сейчас она пододвинула к себе чашку с давно остывшим чаем, сделала глоток, поморщилась и брезгливо отставила в сторону. Потом решительно взяла пипетку и перенесла крошечную каплю субстанции из Р-17 на предметное стекло, поверх которого уже был нанесен слой специального олеофобного покрытия, чтобы жидкость не растекалась, а собиралась в аккуратную линзу.

— Ну, давай, — прошептала она, обращаясь к образцу так, словно тот мог ее слышать, — покажи мне, что ты умеешь.

2

Первые полчаса ничего не происходило. Елена меняла частоту, амплитуду, форму сигнала — прямоугольные, синусоидальные, пилообразные. Частицы (если это вообще были органические структуры, а не что-то иное) реагировали вяло, лишь слегка меняя характер своего движения. Ковальчук уже начала разочаровываться, когда вспомнила о вчерашнем наблюдении, сделанном почти случайно.

Тогда, проверяя настройки микроскопа, она коснулась пальцем края предметного столика — и в тот же миг частицы в поле зрения заметно оживились, выстроившись в короткую цепочку. Тогда она посчитала это случайностью, игрой статического напряжения.

А что, если?

Вспомнив, она повторила прикосновение — и вдруг цепочка изогнулась, образуя подобие дуги. Теперь было ясно, что это не могло быть простой случайностью: слишком уж четкой была реакция, и слишком упорядоченной — форма.

— Так ты что же… чувствуешь меня? — тихо сказала Елена, и в голосе ее прозвучал не страх, а восторг первооткрывателя. — Значит, не просто электромагнитное поле. Тебе нужно… что же? Живой сигнал? Биотоки? Нейронные импульсы? Это, знаешь ли, не вопрос геологии, но я постараюсь.

Она быстро перекоммутировала установку, подключив к ней вместо генератора ноосферный датчик биопотенциалов — тот самый, что использовался в медицинском отсеке для снятия энцефалограмм. В свое время великий ученый и философ Вернадский, который придумал само понятие ноосферы, и предположить не мог, что наука будущего подхватит его теорию и сумеет применить на практике, в исцелении людей. Лена прикрепила электроды к вискам, включила запись и замерла, глядя на экран.

Частицы под микроскопом сначала застыли в полнейшей неподвижности, словно моментально замерзли или замерли, прислушиваясь. А потом…

Они начали танец.

Это было завораживающее зрелище. Миллиарды крошечных, едва различимых структур, которые обычно вообще не шевелились или двигались хаотично, подобно бактериям, теперь выстраивались в сложные, переливающиеся узоры — спирали, концентрические круги, ветвящиеся линии, напоминающие дендриты нервных клеток. И каждый такой узор невероятным, неуловимым для аппаратуры образом соответствовал ее собственным мыслям — не словам, а именно образам, эмоциям, воспоминаниям.

«Они читают мои мысли! — поняла Елена, и от этого осознания по спине пробежал холодок, смешанный с ликованием. — Стоп. Ладно, проверим». Ковальчук подумала о доме, о сибирском лесе, о запахе прелой листвы и грибов — и вдруг частицы выстроились в подобие ели с раскидистыми ветвями. Вспомнила отца, который учил ее различать минералы по цвету и отблеску на изломе — и на экране возник причудливый кристалл, сверкнувший всеми гранями. Подумала о Марсе, о бескрайней красной пустыне — и частицы расползлись ровным слоем, создав иллюзию горизонта.

— О, ну вот теперь я начинаю понимать… Так ты не просто нефть, — прошептала она, не отрывая внимательного взгляда от голограммы, которую анализатор проецировал над микроскопом. — Похоже, ты можешь визуализировать сигналы мозга. Биотоки? Что-то еще? Хранилище информации, но не просто статичное. Ты постоянно оптимизируешь собственную структуру. Но ведь этого не может быть! Настолько малые носители в таком ничтожном количестве просто не способны хранить сколько-нибудь значимую информацию в упорядоченном виде!

Она увеличила изображение до предела, и на экране вдруг проступили структуры, которых она раньше не замечала (или их не было?) — тончайшие, похожие на нейронные отростки, нити, соединяющие отдельные частицы в единую сеть. Но эти нити были очень уж правильными, слишком геометричными для органики. Скорее, они напоминали искусственные нанотрубки, собранные с точностью, недоступной никакой природе и естественной эволюции.

— Так. Внесем в протокол исследования: это не бактерии, — холодно резюмировала Елена, растирая покрасневшие от напряжения глаза. Лабораторный помощник-автомат послушно записал ее слова. Как и всегда, когда случалось что-то по-настоящему ошеломляющее, внутри у нее будто срабатывал какой-то переключатель. Эмоции уходили, оставалось любопытство исследователя. И все-таки, как она ни старалась быть бесстрастной, от этого открытия у нее перехватило дыхание. — Это своего рода наниты. Квазиживые искусственные частицы, которые ведут себя согласно некоему алгоритму, заложенному в них… кем?

Слово «творцы» Елене говорить не хотелось — чересчур уж пафосно. Она вспомнила лекции по нанобиологии, которые слушала еще в университете. Теоретические модели таких структур существовали, но никто никогда не видел их