Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев Страница 66

Первыми зашевелились казаки. Понимая, что без костров они замерзнут к утру, станичники начали стаскивать в кучу всё, что могло гореть: обломки повозок, древки от пик, пустые бочонки из-под пороха. Кто-то догадался разобрать трофейные французские ружья – приклады и ложи из орехового дерева горели хотя и быстро, но жарко. Вскоре по всему бивуаку задымились десятки костров.

– Дядька Фрол, – окликнул Горшкова молодой Кузька, стуча зубами, – а у нас беда – пик нет.

– Зато одёжка не в пример мушкетёрской лучше, – ответил Горшков. – И пологи заставили с собой захватить. Сейчас, чуток отдохнём, в кружок собьёмся и хоть немного от ветра прикроемся.

Южаков, сидевший рядом на камне, закутанный в шинель, с башлыком, натянутым до самых глаз, подал голос:

– Эх, не зря генерал Егоров перед походом горскую одёжку из шерсти пошить велел. А сапоги-то все сменили?

– Давно уже, – отозвался Дорофеев. – Я ещё после того моста Чёртова свои поменял.

– А у меня в Мутенской долине старые развалились, – произнёс Лошкарёв. – Там сменил.

– И у меня, – кивнул Калюкин. – Спасибо полковому интенданту, не забыл про нас. По пять раз в день ведь проверял и гонял, если что не так. Иначе всё бы слабое вылезло в горах. Вон у мушкетёров – у тех совсем беда.

Действительно, армейские пехотинцы, шедшие в колонне, были в гораздо худшем положении, чем егеря. Их обувь, сшитая из толстой, но не такой прочной кожи, давно превратилась в лохмотья. Кто-то обматывал ноги лоскутами кожи от голенищ, кто-то оборачивал портянками, и каждый шаг по обледенелым камням был для них мукой.

Фельдфебель Лужин подошёл к маленькому костерку, разведённому отделением Соловьёва, и взял котелок с горячей водой, который успели согреть.

– Смотри какие ушлые, не хуже казаков. Раненым отнесу, – ответил он на безмолвный вопрос. – У них мочи терпеть уже нет. Страдают бедные. Хоть какое вспоможение.

Он понёс котелок туда, где под скальным уступом, укрытые шинелями, лежали те, кто не мог идти дальше. Следом пошли ещё два разведчика. Втроём они поили раненых и обмороженных, размачивали в кипятке сухари, чтобы те могли проглотить хоть что-то.

– Держись, братец, – приговаривал Евграфович, поднося котелок к губам молодого солдата с перевязанной головой. – Завтра спустимся, а там и каша, и щи будут. Согреешься.

Из темноты донёсся голос – резкий, звонкий, перекрывающий завывание ветра:

– Братцы! Чудо-богатыри! Не падать духом! Конец похода рядом!

Это был Суворов. Фельдмаршал, которого адъютанты уговаривали сидеть и греться около костра или хотя бы натянуть шубу, отказался от настойчивых просьб наотрез. Он оставался в своём неизменном кафтане и здесь, на ледяном перевале, и теперь обходил бивуак.

– Батюшка, Александр Васильевич, замёрзли мы! – крикнули из темноты.

– Замёрзли? – Суворов живо подошёл к кучке мушкетёров апшеронцев. – А вы попляшите, братцы! Пляска – лучшее средство от холода!

Он и сам, несмотря на свои семьдесят лет, начал лихо притопывать, приговаривая:

– Эх, каблучком, каблучком, да по камушку! Небось, в Италии танцевали, а тут – оробели?

Солдаты заулыбались. Кто-то тоже начал притопывать, кто-то захлопал в ладоши.

Суворов, обернувшись, заметил среди егерей пожилого стрелка, обнявшего своё ружьё.

– А, старый знакомый! Дубков?! Как же, помню, ещё под Измаилом вместе стены штурмовали! В волонтёрах теперь? Знаю, генерал твой писал в реляции. Ну что, дед, а слабо сейчас со мной перед молодыми поплясать?

– С нашим превеликим удовольствием, ваше высокопревосходительство! – Макарыч, кряхтя, поднялся и начал отбивать подошвами дробь. Суворов рассмеялся, и смех его, молодой, задорный, разнёсся по бивуаку.

– Вот это солдат! Вот это ветеран! А вы, молодые, смотрите и учитесь! Дубкову, небось, как и мне, уж под семьдесят, а ведь он бодрей многих вас!

Он пошёл дальше, к казакам, к мушкетёрам, к обозным нестроевым. Везде находил слова ободрения, везде шутил, и от его смеха, от его неутомимой бодрости люди словно бы согревались и на их лицах появлялись улыбки.

Всё когда-то проходит, прошла и эта страшная ледяная ночь. Когда на востоке, за острыми пиками, начал заниматься бледный, неверный рассвет, Суворов перекрестился широким, размашистым крестом и крикнул в темноту:

– Ребята! Подъём! С богом, в путь!

Люди, замёрзшие, измученные, но не сломленные, поднимались, собирали свой нехитрый скарб, затягивали пояса потуже, и потянулись по долгому спуску вниз, в долину, где их ждали хлеб и тепло.

Фельдмаршал, разделяя со своими людьми все тяготы изнурительного похода и постоянно подбадривая их, подтрунивал над теми, кто бросил оружие или же слишком много жаловался. Одетый лишь в лёгкий мундир, чтобы показать пример стойкости своим измученным солдатам, он неизменно отказывался даже от плаща, который ему настойчиво предлагал адъютант.

Как писал в своих воспоминаниях свидетель сего капитан Грязев: «Он сидел на казачьей лошади, и я слышал сам, как он усиливался вырваться из рук двух шедших по сторонам его дюжих казаков, которые держали его самого и вели его лошадь; он беспрестанно говорил: „Пустите меня, пустите меня, я сам пойду!“ Но усердные его охранители молча продолжали своё дело, а иногда с хладнокровием отвечали: „Сиди!“ И великий повиновался!»

К вечеру двадцать седьмого сентября, когда солнце на западе уже коснулось гор, передовые дозоры доложили: внизу, в долине, показались огни. Это была деревня Пинью.

– Дошли! – пронеслось по колонне. – Дошли, братцы!

Лужин, шагавший впереди, остановился и, скинув с плеч штуцер, сел прямо на снег.

– Дошли, – выдохнул он. – Живые.

Рядом с ним плюхнулся Савельев, потом Быков, и все егеря из головного дозора.

– Дошли, – повторяли каждый из них, словно и сами в это не веря.

Внизу, в долине, горели костры, и изголодавшимся, измёрзшимся солдатам казалось, что от них по ветру тянет дымом и запахом горячей каши.

Иланц встретил русских теплом и хлебом. Здесь, в долине Переднего Рейна, стояли подразделения австрийского генерала Линкена, который, узнав о подходе суворовской армии, выслал навстречу обозы с продовольствием. Люди, не видевшие горячей пищи несколько дней, набросились на кашу, хлеб, мясо. Ели молча, сосредоточенно, и только немного насытившись, начали переговариваться, смеяться, шутить.

– Обогрелись егеря, – доложил Гусев Алексею, когда они вошли в отведённый для полкового штаба дом. – Люди горячее получили. Порции пока ограниченные, чтобы с голодухи худо не стало. Но через каждые четыре часа ещё давать будем.

– Хорошо, – сказал Егоров. – Сухарей не отпускать, только кашу и ту пожиже. Вон сколько смертей от недосмотра. Не зря Суворов бранил Ребиндера, что в его Азовском «от сытости погибло не меньше, чем от стужи».

– Понял, до каждого егеря о том