Чужие петлицы - Роман Тард Страница 66

— Ничего, господин гауптман. Как пропали в июле, так и…

— Я помню, когда они пропали, — сказал Венцель.

Он помнил это очень хорошо.

* * *

Ночью, когда городок засыпал и переставал гудеть моторами, Венцель работал лучше всего.

Он отпустил Дитриха, велел принести крепкого чаю — кофе в этой стране был суррогатный, и он перешёл на русский чай, найдя его сносным, — и разложил на столе то, к чему возвращался уже не первую неделю, всё не решаясь назвать это так, как оно, по-видимому, называлось. Четыре папки. Четыре случая, разнесённые по карте на сотни километров и по времени на четыре месяца, не связанные между собой ничем — ничем, кроме одного: каждый из них был неправильным.

Венцель верил в правильность. Война была громадным механизмом, и механизм этот, при всей своей кажущейся хаотичности, работал по законам, которые умный человек мог знать и предвидеть. Русские в этой войне вели себя предсказуемо — мужественно и предсказуемо. Они дрались отчаянно и гибли массами; их окружали, и они либо пробивались напролом, теряя три четверти, либо сдавались, либо разбегались по лесам. В этом была своя логика, логика отчаяния и числа, и Венцель читал её свободно, как читал русские газеты. Но в этих четырёх папках логика была другая. Чужая. Слишком хорошая.

Он начал с первой — со своей собственной боли, с группы обер-лейтенанта Нагеля.

Июль. Семеро его лучших людей из приданного абверкоманде взвода — обученные, говорящие по-русски, в форме РККА, с подлинными документами, — должны были, как делали это десятки раз, влиться в поток отступающих, выйти к нужному мосту и подержать его до подхода танков. Работа отлаженная, рутинная. Они вышли в эфир один раз и пропали. Ни боя, ни донесения, ни тел — поначалу. Тела нашли позже, случайно: всех семерых, в овраге, раздетых до белья. И вот что не давало Венцелю покоя все эти месяцы: их не выдала перестрелка, не накрыл случайный снаряд. Их вычислили. Кто-то посмотрел на семерых правильных красноармейцев с правильными документами — и за минуту понял то, на что у любой проверки ушли бы сутки, а у большинства не ушло бы вовсе: что они не те, кем кажутся. Кто-то прочёл их так же быстро и точно, как сам Венцель читал чужих. Своим, профессиональным взглядом. Изнутри ремесла.

Он положил рядом вторую папку. Полевой штаб дивизии, разгромленный в июле же ночным налётом малой группы — не партизанами, нет, у партизан тогда ещё не было ни выучки, ни дерзости: ударили точно по узлу связи, по шифровальной, по командирским машинам, забрали бумаги и растворились до света. Третья папка: эшелон с боеприпасами под откос в брянских лесах в сентябре — не где придётся, а в единственной на двадцать километров точке, где насыпь шла над болотом и поднять состав было нельзя неделю. Четвёртая, самая свежая и самая тревожная: под Вязьмой, в те самые часы, когда кольцо смыкалось и в мешок валилось всё подряд, кто-то вывел из окружения штаб целой армии — со знаменем, с документами, — вывел ночью, по единственной не перехваченной ещё тропе, словно знал заранее, где и когда успеет захлопнуться капкан.

Венцель сидел над четырьмя папками и пил остывающий чай.

Поодиночке каждый случай ничего не значил. Война велика, на ней всякое бывает, и приписывать четыре разрозненных эпизода одной руке было бы ненаучно, было бы той самой дешёвой мистикой, какую он презирал в господах из СД с их вечными «жидобольшевистскими заговорами». Венцель не верил в призраков. Он верил в почерк.

А почерк здесь был.

Он не смог бы предъявить его трибуналу, но он чувствовал его так же ясно, как знаток чувствует руку мастера под чужой подписью на холсте. Во всех четырёх случаях работал один и тот же ум — и ум этот мыслил не по-русски. То есть по-русски тоже, конечно, но не только. Тот, кто вычислил людей Нагеля, думал как контрразведчик. Тот, кто бил по узлу связи, а не по людям, понимал, что управление дороже мяса, — так думал штабист его, Венцеля, школы, а не русский комбат, привыкший швырять батальоны в лоб. Тот, кто ронял эшелон над болотом и выводил штаб сквозь единственную щель, считал местность и время как задачу, а не как судьбу. Это был расчёт. Холодный, экономный, терпеливый расчёт — тот самый, которому учили самого Венцеля, и который он привык встречать только по свою сторону фронта.

Где-то там, на востоке, в грязи и хаосе отступления, действовал человек, который понимал немцев. Не ненавидел — понимал. Смотрел на них трезво, без страха и без иллюзий, как сам Венцель смотрел на русских. Профессионал. Зеркало.

Он попытался представить себе этого человека — не лицо, лица не было, а склад, выучку, происхождение, — и не сумел, и само это неумение было поучительно. Венцель за двадцать лет ремесла привык раскладывать любого противника по полкам, как аптекарь раскладывает порошки: вот фанатик-комиссар, предсказуемый в своей вере до зевоты; вот кадровый командир старой школы, храбрый и негибкий; вот вознесённый революцией не по уму выдвиженец, опасный лишь числом подчинённых ему жизней. Все они укладывались в систему, и систему эту Венцель знал назубок. А этот не укладывался никуда. Тот, кто читал чужие документы взглядом контрразведчика, кто бил по связи, а не по людям, кто считал болото и время холоднее, чем иной шахматист считает доску, — этот был выучен где-то, по какой-то школе, и школа эта подозрительно напоминала ту, по которой учили самого Венцеля. Но не мог же русский лейтенант или капитан, из тех, что тысячами гибли сейчас в вяземских лесах, пройти германскую штабную выучку; это было нелепо, этого не бывает. Венцель перебрал в уме объяснения, какими утешил бы себя человек послабее: бывший царский офицер, каких ещё держала Красная армия по дальним углам; вернувшийся из эмиграции с европейским лоском; просто талант-самородок, каких изредка рождает и эта бесформенная страна. Ни одно из объяснений его не удовлетворило, и он, по давней привычке честного ума, отбросил их все разом, оставшись с голым и крайне неуютным фактом, которого не мог ни истолковать, ни обойти стороной.

Факт же состоял в том, что впервые за всю войну Венцель смотрел не на ученика, а на ровню. До сих пор он изучал русских так, как естествоиспытатель изучает чужой, по-своему любопытный вид, — сверху вниз, с холодным любопытством и с полной, ни разу не поколебленной уверенностью в