Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин Страница 65

Записал дату, двадцать второе июля тысяча девятьсот семьдесят шестого года, и коротко, без лишних слов, теми же скупыми фразами, какими заполнял каждую страницу этой тетради последние пять лет: «Бег. Третий в забеге. По сумме пяти видов первое место. Олимпийское золото. Личное первенство».

Закрыл тетрадь, подержал в руках несколько секунд, глядя на потрепанную уже обложку, исписанную датами и цифрами почти на всех двухстах страницах, начиная с той самой пробежки по пыльной дорожке возле деревни, что теперь казалась отделенной от сегодняшнего дня не пятью годами, а какой-то совсем другой, прежней жизнью.

За окном номера олимпийской деревни сгущались вечерние сумерки, где-то на территории комплекса звучала музыка, доносившаяся из динамиков, установленных на площади между корпусами, а вдалеке, за крышами соседних зданий, продолжал светиться прожекторами олимпийский стадион.

Церемонию награждения по пятиборью назначили на двадцать третье июля, в комплексе рядом с главным стадионом, куда организаторы свозили всех медалистов завершившихся к тому дню дисциплин для короткой, но обязательной протокольной процедуры.

Утром за формой пришел представитель делегации, принес отглаженный парадный костюм, тот же, что надевали в день открытия Игр, синий, с гербом на груди, и отдельно подал маленькую коробочку с олимпийской эмблемой, куда предстояло позже уложить награду.

Пьедестал стоял на открытой площадке перед трибунами, три ступени разной высоты, задрапированные материей с олимпийской символикой, пять переплетенных колец, повторенные на флагштоках позади, где уже закрепили три пустых троса, ожидавших флагов победителей.

К назначенному часу площадку заполнили зрители, не в таком количестве, как на церемонии открытия, но достаточно плотно, чтобы задние ряды трибун стояли, вытягивая шеи, разглядывая происходящее внизу.

Судейская коллегия турнира выстроила призеров у подножия пьедестала по порядку занятых мест. Печак, серебряный призер, встал справа, невысокий, коренастый поляк, чье лицо за все дни турнира привыкли видеть на верхних строчках протоколов, теперь смотрел прямо перед собой с выражением сдержанного, профессионального спокойствия.

Слева, на месте бронзового призера, встал венгр Ковач, тот самый соперник по вчерашнему финишу, кивнувший коротко, без слов, когда взгляды на секунду встретились у подножия ступеней.

Представитель судейской коллегии, мужчина в строгом костюме с олимпийской аккредитацией на груди, вышел вперед с плоским футляром в руках, откуда матово блеснули три медали, разложенные на бархатной подложке.

— На верхнюю ступень, — произнес распорядитель церемонии по-английски, и переводчица, стоявшая чуть поодаль, повторила фразу по-русски для верности.

Поднялся на верхнюю ступень пьедестала, чувствуя под ногами непривычную твердость деревянного помоста, слыша, как стихает постепенно гул трибун, готовящихся к моменту награждения.

Судья возложил медаль через голову, тяжелую, холодную поначалу. На ленте, поддерживающей награду, тускло отсвечивал профиль богини победы с пальмовой ветвью, отчеканенный на лицевой стороне медали.

Флагшток позади дрогнул, вверх поползли одновременно три флага, в центре, на самой высокой мачте, красное полотнище с серпом и молотом, по бокам, чуть ниже, польский и венгерский флаги, соответственно занятым местам.

Оркестр на площадке заиграл первые такты государственного гимна Советского Союза. Я на верхней ступени невольно выпрямился еще больше, глядя, как медленно поднимается алое полотнище на фоне ясного монреальского неба. Слушая знакомую с детства мелодию, теперь звучавшую не из репродуктора на деревенском столбе, а вживую, в исполнении настоящего оркестра, для меня одного из всей многотысячной трибуны.

Гимн закончился, зрители зааплодировали. Печак и Ковач протянули руки для поздравления, каждый по очереди, крепким, коротким пожатием, каким поздравляют равного противника после честной, до конца проведенной борьбы.

Фотографы у подножия пьедестала защелкали затворами камер, ловя момент. Вспышки били с разных сторон, отражаясь от медали на груди, от золотистой поверхности, которую предстояло теперь везти домой, в Пензу. А оттуда, пусть на короткий срок, но обязательно, в деревню Громовку, откуда пять лет назад начинался весь этот долгий, расписанный по дням в пяти толстых тетрадях путь.

Отлет из Монреаля назначили на двадцать девятое июля, за три дня до закрытия Игр, когда все дисциплины пятиборья уже завершились, а личное присутствие делегации на церемонии закрытия не требовалось по регламенту.

Прощание с Ледневым вышло коротким, без лишних слов. Мы стояли у автобуса, увозившего часть советской делегации в аэропорт. Среди чемоданов, сумок с формой, коробок с сувенирами, которыми успели обменяться за время Игр с представителями других сборных.

— В следующий раз на союзных сборах увидимся, — сказал Леднев, пожимая руку. — Готовься, теперь с тебя спрос будет другой, чемпион не резервист. Тишин уже, поди, план на осень пишет, зная его характер.

— Спасибо за все эти дни. Без тебя на конкуре я бы с чужим конем не так быстро сладил.

— Сладил бы, — Леднев усмехнулся, забрасывая сумку на плечо. — Просто быстрее вышло, когда рядом было кому подсказать. Ладно, бывай.

Тишин у трапа самолета в Шереметьево, куда рейс приземлился поздним вечером тридцатого июля, держался все так же ровно, без внешних проявлений радости. Хотя по коротким, отрывистым фразам, какими он в последние дни отвечал журналистам на сборе, чувствовалось нечто похожее на удовлетворение проделанной за месяцы работой.

В зале прилета для встречи спортивной делегации выделили отдельную зону, отгороженную от общего потока пассажиров. Там уже толпились представители Спорткомитета СССР, несколько журналистов центральных изданий с блокнотами наготове, фотограф с тяжелым аппаратом на треноге, установленным заранее у выхода.

Вспышки фотоаппаратов ударили мне в лицо сразу за таможенным контролем, ослепляя на мгновение после полутемного салона самолета. Представитель Спорткомитета, невысокий мужчина в строгом костюме, шагнул вперед первым, пожал руку, произнес несколько дежурных фраз о гордости советского спорта, которые тут же застрочил в блокнот один из журналистов.

— Товарищ Громов, для наших читателей, — обратился другой журналист, помоложе, протягивая микрофон диктофона. — Расскажите коротко, откуда вы родом, как пришли в большой спорт?

— Пензенская область, деревня Громовка, — ответил я, чувствуя усталость долгого перелета, тяжелившую веки и плечи. — Учился в ПТУ номер двенадцать в Сердобске, слесарь-инструментальщик третьего разряда. В спорт пришел через ДОСААФ, потом ДЮСШ облспорткомитета.

Журналист записал ответ, кивнул с явным одобрением, будто именно такой скромной, простой биографии и ожидал от героя репортажа для завтрашнего номера газеты.

До Пензы я добирался поездом на следующий день, отдельным купе, выделенным облспорткомитетом для чемпиона и сопровождающего его представителя комитета. За окном мелькали подмосковные поля, луга Рязанщины, затем уже родные пензенские перелески, начавшие желтеть по краям, как желтеют они каждый год к исходу июля.

На пензенском вокзале меня встречали немногочисленной группой. Ковригин, Лев Борисович, Харченко, приехавший специально с