Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов Страница 61

Мои усиленные телеги, те самые, что мы ковали по образцу первых тягачей, стояли в ряд. Грубо, но надежно. Вместо рессор — пакеты стальных листов, колеса широкие, с «зубами». В них — не только снаряды. В них — еда сухим пайком, инструменты, запасные части и, главное, вера трех десятков людей, решивших шагнуть в неизвестность.

* * *

— Сашка совсем большой стал, Егорушка, — тихо сказала Маша.

Она стояла у детской кроватки, поправляя одеяло. Три года. Ровно три года.

Мы отмечали день рождения сына в узком кругу. Только семья. Никаких гостей, никаких градоначальников и светских визитов. Я запретил. Сказал, что боюсь инфекций, что на заводе карантин, придумал какую-то чушь. На самом деле я просто хотел запомнить их лица. В тишине.

Сашка спал, раскинув руки, доверчиво и безмятежно. Я смотрел на сына и чувствовал, как в груди ворочается тупой, тяжелый ком. Он вырос. Он уже не тот красный комочек, который орал в коляске. Он личность. Смотрит на меня моими глазами, задает вопросы, на которые я не всегда знаю ответы.

— На кого он похож? — спросил я, обнимая Машу за плечи. Мои руки, огрубевшие от щелочи и металла, казались чужеродными на её теплом домашнем платье.

— На тебя, — она прижалась ко мне. — Упрямый. Если что решит — лоб расшибет, но сделает. Бабушка говорит: «Весь в отца, такой же неугомонный».

Я хмыкнул. Неугомонный… Если бы она знала.

— Мне нужно уехать, Маша, — сказал я, глядя поверх ее головы на мерцающую лампаду.

Я почувствовал, как она напряглась.

— Надолго?

— Не знаю. На испытания. Дальние. Казенная надобность, сама понимаешь. Секретность…

Ложь давалась тяжело. Я, менеджер двадцать первого века, привыкший к сложным переговорам и многоходовым интригам, сейчас спотыкался на простых словах. Как сказать жене, что я еду не на полигон, а на войну, которой официально еще нет? Как сказать, что я, возможно, вижу их в последний раз?

Маша отстранилась и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было упрека. Только та же мудрость, что была с нею всегда.

— Ты вернешься, — твердо сказала она. Это был не вопрос.

— Я всегда возвращаюсь.

— Егор. Ты вернешься, потому что Сашке нужен отец. Живой отец, который научит его… всему тому, что умеет сам.

Она знала. Женщины всегда чувствуют запах беды раньше, чем он появляется на пороге. Она не спрашивала про пушки, про ночные совещания с Иваном Дмитриевичем, про странную суету во флигеле. Она просто принимала мою необходимость уйти.

Я поцеловал её. Долго, жадно, запоминая вкус её губ, запах волос, тепло её кожи. Это был мой якорь. То, ради чего стоило тащить восемь тонн стали через полстраны.

— Береги его, — прошептал я. — И себя. Анфисе скажи… пусть присматривает за ним и…

Глупости. Какие-то хозяйственные мелочи. Я молол чепуху, лишь бы не сказать «прощай».

Я вышел из детской, стараясь не скрипнуть половицей.

Перед сном я зашел в свой кабинет. Убрал со стола все лишние бумаги, чтоб ничего даже случайно не выдало наших планов. Потом, я перевел взгляд на дальний угол. Там, в массивном сейфе, который для меня сделал Савелий Кузьмич, хранилось, пожалуй, самое важное и ценное, что есть в этом мире, в этой эпохе. Все мои знания. Я что мог вспомнить — всё записал. И спрятал в этот сейф.

* * *

Ночь отъезда была безлунной. Идеально для воров и дезертиров.

Колонна формировалась на заднем дворе. Люди работали молча, без команд, понимая друг друга с полужеста. Обмотанные тряпками копыта лошадей ступали глухо. Оси смазаны так, что колеса вращались бесшумно.

Я проверил крепления на головной телеге. Под грубой мешковиной, имитирующей мешки с мукой и крупой, угадывался длинный хищный ствол.

— Всё готово, Егор Андреевич, — из темноты вынырнул Захар. Он был в старом армяке, подпоясанный простой веревкой, но под полой виднелась кобура револьвера. — Дозоры расставлены. Иван Дмитриевич своих людей вперед пустил, верст на пять. Чисто.

— Семинаристы? — спросил я.

— Сидят по телегам. Трясутся, — усмехнулся Захар. — Но не от страха, а от азарта. Им же сказали, что это секретная операция самой Государыни. Они себя уже гвардией чувствуют.

— Хорошо. Выдвигаемся.

Мы вышли из ворот не как армия. Мы вышли как тени.

Маршрут я прорабатывал две недели. Никаких трактов. Никаких почтовых станций, где сидят смотрители с амбарными книгами. Никаких городов.

Мы шли звериными тропами. Лесными просеками, которые знали только местные егеря да беглые каторжники.

Первая ночь стала адом.

Лошади, непривычные к такому грузу, храпели и упирались. Широкие колеса, которые должны были держать нас на грязи, вязли в весенней распутице.

— Навались! — шипел я, упираясь плечом в борт телеги. Мои сапоги скользили по жирной глине. — Вместе! И-раз!

Рядом со мной кряхтел Кулибин. Старик отказался оставаться. «Мои детки, — сказал он про пушки. — Я их родил, я их и выхожу».

Мы толкали и тянули. Мы подкладывали валежник.

К рассвету мы прошли всего пятнадцать верст. Это было ничтожно мало.

— Дневка! — скомандовал я, когда небо на востоке посерело. — Сворачиваем в ельник. Маскировка — полная. Лошадей не распрягать, только кормить.

Мы забились в густой ельник, как загнанная стая. Люди валились с ног прямо на мох, укрываясь шубами.

Я не спал. Я ходил от телеги к телеге, проверял груз.

Восемьдесят снарядов.

Каждый ящик был укутан в войлок, чтобы не дай бог не стукнуло на ухабе. Пироксилин стабилен, но береженого Бог бережет. Во взрывателях — зимнее масло. Я лично проверял маркировку.

— Тяжко идет, — подошел Иван Дмитриевич. Он выглядел так, словно вышел на прогулку в парк — ни пятнышка грязи на сюртуке, только глаза красные от бессонницы. — С таким темпом мы к Неману к Рождеству доползем.

— Доползем быстрее, — огрызнулся я, жуя сухарь. — Грунт подсохнет, люди втянутся. Или сдохнут. Третьего не дано.

Дни слились в бесконечную ленту.

Днем мы прятались. Мы стали ночными существами. Мы пережидали солнце в оврагах, в заброшенных сараях, в густых чащах. Я запретил любые контакты с местными.

Через неделю люди начали ломаться от усталости.

На одном из привалов ко мне подошел молодой наводчик из семинаристов, Петр. Лицо серое, руки трясутся.

— Не могу больше, ваше благородие, — прошептал он. — Ноги не держат. Бросьте меня. Или… давайте хоть днем идти. Ну хоть часть пути. Мы же сдохнем так.

Я посмотрел на него. В его глазах была мольба.

— Хочешь днем? — спросил я тихо. — Чтобы нас увидел первый же разъезд внутренней стражи? Чтобы у нас потребовали подорожную? У меня есть бумага от генерала, да.