Ослепительный зверь - Наталья Владимировна Резанова Страница 60

Вот так-то. Сидит перед тобой тетушка, которая каждый день мыла у тебя в офисе полы и чистила унитазы, и спокойно признается, что состоит в организации, которая приносит кровавые жертвы.

– И что они вам дают? Обряды эти…

– Кому что. Нам-то, катеринам, много не надо. Мы сохраняем, мы учим, мы ведем, куда надо, и помним, что без нас ничего бы здесь не было. Пан – ну или жрец – должность в основном наследственная. Он ради веры живет, ради веры служит. Госпожу-то Молонью не всякому пану приходится увидеть, уж и не знаю, когда она в последний раз воплощалась, а в прочее время она спит. Но истинный пан верит, что после великой жертвы он госпожу узрит во плоти. Но бывают и другие. Тоже вроде как паны – только поменьше, не как те старейшины, что над катеринами. Одни из местных, из тех детишек, что мы воспитали, другие приезжие. Бывают такие, что своим умом дошли. Мы ничего, мы допускаем, если человек желает послужить госпоже.

– Послужить – это как?

– А вот ты, Андрюша, видел, как люди по стране живут, кроме как в вашей Москве? Бедно живут, копейки считают. У нас же все здесь чисто, прилично, благопристойно. При этом чужой народ сюда не ломится, а едут те, кого проверили и просеяли. Вот те служилые, о которых я говорила, нам это и устраивают.

То, что креатив-менеджер Марич был агентом этой безумной общины, как-то плохо укладывалось в голове. Хотя иных вариантов не виделось.

– И они тоже ради веры вам охрану и уровень жизни обеспечивают?

– Эти-то? Нет, они за другим сюда приходят. Древняя вера, Андрюшенька, она ведь не загробное блаженство обещает. Она, как старейшина говорит, – материальна. И награду за служение эти люди здесь хотят получить.

– То есть они за кладами сюда идут?

– Можно сказать и так. Только клад – это не всегда золотишко, что местные разбойники награбили, или припрятанное добро, княжеское или купеческое. Велика ли у простых людей возможность пробиться в большое начальство или просто разбогатеть? Никакой. Все уже поделено меж детьми прежних начальников и бандюганами. А наши-то и приподняться могут.

– Ваша богиня дает возможность карьерного роста?

– Ну, не совсем чтоб она. Она же спит, а тайные силы никуда не деваются. Вот они своим служителям и помогают. Кому приподняться, кому большие деньги найти. Все зависит от того, как послужил, чем пожертвовал. Кто-то у власти стоит, мильонами-мильярдами ворочает. Кто-то начальником в фирмочке рулит. И уж если кто-то из них тебя сюда прислал – стало быть, не просто так.

Вайский кивнул. Отвечать ему не хотелось.

– Теперь вы знаете все, – говорит Панзелка. Они сидят во дворе гостевого дома, Настю тетя Катя куда-то увела – то ли за покупками, то ли в гости.

– Я так понимаю, что от меня ждут решения.

– Правильно понимаете. Впрочем, вы в любой момент можете отказаться. Мы даже не будем брать с вас клятвы молчать об услышанном. В книжках, что вы читали, рассказаны истории и похлеще – и кого это волнует?

– Но ведь речь идет не просто о согласии принять служение, а о… как вы это называете? – «Великой жертве»?

– А вы как думаете, почему вас прислали вдвоем? – на губах Панзелки сухая усмешка. – Кандидатуры подбираются тщательно. Девушку искали очень долго.

Вайский понимает, что хотел сказать Панзелка. Настя – младшая дочь в многодетной семье из какого-то Мухосранска, безотцовщина. В Москве она всем чужая. Единственное, что у нее имеется, место в фирме, а именно фирма ее сюда и направила. Никто не будет о ней беспокоиться. Видимо, какая-нибудь бомжиха или одинокая старуха для жертвы не годится, нужна молодая девушка, потому так долго и искали. Все понятно, и все же, решиться на такое…

В кармане Панзелки раздается сигнал мобильника. Не звонок – чарующий женский голос напевает что-то непонятное. По-итальянски, кажется.

Панзелка берет трубку, отвечает: «Да, конечно», и, сделав извинительный жест, отходит на несколько шагов. Говорит негромко, быстро и вскоре заканчивает беседу.

– Это Марич, – поясняет он, вернувшись. – Интересуется, как дела.

Андрей так и не решился спросить, только ли Марич состоит в этой шараге, или гендиректор тоже замешан.

– Красивая музычка, – произнес он, чтобы потянуть время.

– Помилуйте, это же Мария Каллас! В партии Нормы!

Имена ничего не говорят Вайскому, наверное, это написано на его лице, поэтому Панзелка замечает:

– Я понимаю, конечно, что темп и тяготы нынешней жизни не способствуют интересу к классической опере…

Его покровительственный тон так раздражает, что Андрей отрывисто спрашивает:

– Марич приносил кровавую жертву?

– Нет, – не колеблясь, произносит Панзелка. Похоже, не врет. – Екатерина, наверное, сказала вам, что такого не было очень давно. Для большого обряда нужна подходящая кандидатура… с потенциалом. Марич – обычный служитель, не достигший особых высот.

– А те, кто достигает?

– А вы подумайте.

«У власти стоят, мильонами-мильярдами ворочают». Впрочем, они твердят, что в нынешнем поколении не было великих жертв, следовательно, тех, кто их приносил, угадать невозможно. А те, кто не приносил – политики, более или менее успешные бизнесмены. Мелкие служители. Ясновельможное панство, так сказать. И Вайский может примкнуть к нему, подняться по карьерной лестнице, получать все большие оклады, ездить на крутых тачках… и всю жизнь жалеть, что упустил шанс. На что? Сделать карьеру он мог бы и без вмешательства тайных сил. Да и не факт, что эти силы существуют где-то, кроме воспаленного воображения фанатиков.

Вот только очень уж они на фанатиков не похожи.

В конце концов, что он теряет? Тетя Катя рассказала ему – обряд совершает старейшина, он не будет убийцей.

– Я согласен, – твердо сказал Вайский.

Против его ожиданий они не пошли в парк с озером. И то – подобная процессия в центре города показалась бы странной. Одежда должна быть свободна от металлических деталей, сказал Панзелка, а если нужно взять что-то необходимое из металла, при входе придется оставить. Никаких поясов и ремней. У женщин – распущены волосы. Обычай такой.

Пришлось одеваться в брюки от старого костюма (потому что у джинсов клепки, да и молонья металлическая… молния, тьфу). На ноги – мокасины.

Их было пятнадцать. Кроме Вайского и Панзелки – двенадцать «катерин». И Настя. В каком-то блеклом платьишке, купленном на здешнем вещевом рынке, и сандалиях. Лицо мрачное, сосредоточенное, круглые щеки словно опали.

Что они ей наболтали, что наобещали? Мы никого не тащим силой, твердили они, надо пойти добровольно. Но где гарантия, что потенциальной жертве говорят всю правду? Сказали ей, что она не умрет, а получит какие-то сверхспособности? Или пообещали материальную помощь ее