Украина - Николай Дмитриевич Соболев Страница 59

А пока суть да дело, мы бахнули еще одну телеграмму в РВС и ЦК РКП (б):

Пока мы чувствуем себя революционерами, считаем своим долгом, не считаясь ни с какой несправедливостью, обличающей нас в нечестности к нашему общему делу, держать фронт против кадетской контрреволюции.

Для устранения возникшего недоразумения предлагаем немедленно выслать в Приазовье уполномоченного представителя от ЦК и РВС, который бы, ознакомившись с положением дел на месте, мог бы дать заключение о проводимой нами политике. Безопасность представителя или представителей обеспечим.

От имени Революционного штаба Повстанческой армии — Махно, Белаш, Вдовиченко.

Прикинул, кого бы могли прислать — тут нужен человек калибра Троцкого, или около того. Каменев и Зиновьев вряд ли согласятся, Антонова-Овсеенко забракуют из-за слишком большой терпимости к нам, Сергеев не годен по той же причине, Раковский настроен строго против нас, Бубнов вообще в оппозиции. Дзержинский? Так у него своих забот хватает…

Оставалось сидеть и ждать, что там нарешают на съезде — вряд ли сподобятся взяться за нас до окончания перестановок. А что перестановки будут, я не сомневался — ладно там Скрыпник и Затонский, хотя на их место тоже нужны кандидаты, а вот Троцкий… Это же фигура на самом верху, лидер обширного клана в армии и партии, с его уходом придется менять почти все! Интересно, кого поставят на его место в РВС? Удержится ли его зам Склянский?

Рассуждения мои прервали зеленоватые от недосыпа, с обострившимися чертами лица, но сильно довольные Голик и Фидельман:

— Все готово.

— Вовремя…

— Ну, уж как получилось.

Фидельман провел за найденными Татьяной приказами не один вечер, но сумел разобраться, кто и как их готовил. Отдавались-то они от имени штаба, но вот весь замысел, подготовка, координация… Целую схему нарисовал, пусть и с пробелами. Голик несколько человек из обозначенных на схеме услал во фронтовые полки, подальше от заговора, еще нескольких — на Правобережье, «укреплять новые части». Всю ротацию, по которой в Екатеринославе должны собраться исключительно пробольшевицкие силы, слегка подправили — где-то даты поменяли, где-то командование, где-то просто переформировали, слив с другими подразделениями. Очень на руку сыграла заваруха вокруг Харьковской губернии, туда услали самый боевой полк, основную ударную силу заговора. А вот остальных причастных концентрировали в городской милиции, чтобы в одном месте и под присмотром.

— Вот участники, — Голик выложил стопку листов.

— Точно? Зря людей не обидим?

— Точно, — уверенно кивнул Боря. — Четверых мы не знаем, а тех, в ком сомневались, услали из города.

— Тогда надо разгонять охрану штаба…

На следующий день сотня имени батьки Махно тоже отправилась под Харьков. Приказ не называл причину, но слушок пополз, что одного из конвойцев подозревали в грабеже. Однако товарищи его не выдали, Батько осерчал, велел снять свое имя и отправил воевать. А то, что под команду Щусю, давало лишний повод для догадок.

Убыли демонстративно, но не все и не слишком далеко.

Вечером Белаш и я сидели в большом кабинете ремесленного училища, разбираясь с донесениями. Фидельман с «группой быстрого реагирования» находился на чердаке, куда они забирались по одному и в полной тайне. Где был Голик — неизвестно, но тоже совсем рядом. Часов около девяти внизу со скрипом остановились три грузовика, взвизгнула дверь и множество ног загрохотало по лестнице.

— А что это за шаги такие? — оторвался от сводок несколько выпавший из реальности Белаш.

— А это нас арестовывать идут.

— А… ну да, ну да.

К нам ввалились прямо как товарищ Подвойский на последнее заседание Временного правительства — шумно, толпой, с оружием в руках. Честно говоря, я сильно удивился, поскольку ожидал увидеть во главе инсургентов начальника милиции и члена РКП (б) Петра Хвылю, а увидел члена партии левых эсеров Евгена Полонского.

— Товарищ… граждане Махно и Белаш, вы арестованы.

— Граждане чего? — у меня во всем теле наступила внезапная слабость, вставать со стула не хотелось чрезвычайно.

— Приазовской республики!

— Евген, а ты тогда кто?

— Мы Ревком!

Разговор этот заставил всех нервничать и дергаться — я от уставленных на меня стволов, товарищи большевики от непонимания происходящего, а Евген… Евген ждал, что сразу за ним к штабу должны подъехать еще несколько грузовиков с заговорщиками, но нет, они не подъедут, шпион отвинтил контргайки. Ну и другие меры, от срочных командировок и переброски запасов бензина до блокирования участников в гараже прибывшим в город Мариупольским полком.

Мы хотели закончить все без пальбы и крови, руководители заговора, что характерно, хотели того же — пристрелить Батько Махно нетрудно, трудно потом выжить в Приазовье. А так — сместили, дали почетную необременительную должность, и все довольны.

Но как всегда, сработали неучтенные факторы — люди, нервы, толкотня. Мальчик младшего комсомольского возраста, сам того не желая, отстрелил мне половину уха, но больше ничего сделать не успел — с чердака ссыпались Фидельман и остальные, Боря тут же врезал комсомольцу по башке и оглушил его. Появление нескольких люйсистов окончательно показало, на чьей стороне большие батальоны и большие пушки, на том заговор окончился.

Голик и Фидельман раскрутили арестованных, заполнили пустые места в схеме и выявили нескольких явных и тайных агентов ЧК. Самым удивительным был шестнадцатилетний парень, сумевший завербовать редактора газеты «Путь к свободе», идейного анархиста.

В общем, половина уха невысокая цена за вскрытие такой сети, если не считать залитого кровью френча, при виде которого Татьяна наладилась в обморок. Но цена оказалась еще ниже.

— Мы попутно, когда чекистов искали, вскрыли офицерский заговор.

— Из тех, что у нас служат?

— Не, в основном вольные. Из наших два-три человека. Но там все не слишком серьезно — собирались, обсуждали, оружие запасали.

— Планы, связи?

— Планов не успели наработать, а связи те самые, с записочками в папиросах, в Киев, Одессу и к Корнилову.

Ухо мне заштопали, голову перебинтовали, телеграмма в Москву ушла, но оттуда второй день только молчание. А вот Сергеев молодец, слал отчеты о съезде. Нет, ничего секретного, то же самое, что публиковалось в «Правде», просто когда еще до нас газета дойдет…

Съезд начался краткой речью Ленина о безвременно ушедшем, почти вся она впоследствии превратилась в напечатанный некролог. К моему удивлению, Ленин даже не упомянул причину смерти, просто сказал «нам приходится хоронить Льва Давыдовича Троцкого». Разумеется, упоминались и пролетарская революция, и значение как вождя, и революционное насилие, и кипучая борьба. Первоисточник всех советских некрологов вплоть до семидесятых-восьмидесятых годов угадывался безошибочно: беззаветная преданность, организаторский талант, память о нем как вечный символ и так далее.

И сразу после минуты молчания