Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов Страница 54

Зато теперь она уже заранее приготовилась и согласилась с моей идеей.

Так что время тратить не придётся.

И потому я не стал медлить. Откинул ей рукав, обтёр руку вином и приготовился к осуществлению своего плана. Работа была тонкая. Рука могла дрогнуть даже несмотря на весь мой опыт, потому что такого не делал ещё никто на свете, и я знал это твёрдо.

Плазмодии жили в крови поручика, и только в кровь вдовы их и следовало доставить. Лезть ланцетом напрямую в вену было чистым безумием, и дело даже не в том, что без шприца чужую кровь туда не протолкнёшь против естественного давления. Как врач из двадцать первого века я опасался конфликта групп крови. Влить Веженской пусть даже каплю несовместимой крови поручика — значит мгновенно запустить внутрисосудистый гемолиз, анафилактический шок и отказ почек. Без реанимации под рукой это гарантированный труп за пару часов, так что втирание через глубокие капиллярные царапины оставалось моим единственным безопасным шансом.

Пришлось действовать по старинке, как сам Дженнер.

Я взял чистый ланцет и сделал на её предплечье несколько глубоких, до хорошей крови, перекрестных царапин. Затем достал склянку и аккуратно, каплю за каплей, втёр тёплую кровь поручика в сочащиеся насечки. Капилляры приняли её охотно. Чужая хворь вошла в тело вдовы через этот короткий надрез, которого через неделю и видно не будет.

Когда закончил, прижал к ранке чистое полотно и подержал, покуда не унялась кровь. Всё это заняло едва ли минуту.

Дело было сделано.

То, о чём в моём веке писали в учёных журналах как о смелом опыте, я только что проделал в полутёмной комнате. Ни лаборатории, ни свидетелей, ни права на ошибку.

— И это всё? — Веженская глядела на свою руку с недоверием. — Я ждала чего-то куда более страшного.

— Оно ещё впереди. Нынче я лишь посеял. Дней через восемь, может, десять, вас затрясёт, как трясёт нынче того человека, что подарил вам кровь. Вот тогда и начнётся. Жар пойдёт волнами, через день. Я буду при вас всякий приступ, слышите? А как отсчитаю нужное число, погашу его вот этим, — я показал ей склянку с порошком и оставил няньке. — Одно от вас, сударыня, надобно. Как затрясёт, ни единой ложки из чужих рук. Только из моих и от своей служанки. Ни от родни, ни от друга, ни от чужого лекаря. Поклянитесь.

— Клянусь, — она помолчала. — А теперь и я вам кое-что дам взамен вашей честности. Дам вам добрую плату за этот риск. И скажу своё имя, поскольку считаю невежливым более скрываться. Меня зовут Елизавета Веженская. Больше вам знать покуда незачем, а это знайте, чтоб не лечить безымянную.

Имя старое. За ним стояли и деньги, и родня, и те самые улыбающиеся враги, что справлялись о её здоровье и слали в дом «заботливое» зелье.

— Благодарю за доверие, Елизавета… — я запнулся на отчестве, которого она не дала.

— Просто Веженская, — в голосе её послышалась тень усмешки. — Отчество приберегу до того дня, когда вы вернёте мне лицо. Будет вам награда.

Я вышел от неё в глухую ночь, и впервые за много недель на душе у меня было легко и звонко.

Получить мне удалось ещё пятьдесят рублей. А касаемо её здоровья…

Жребий брошен. Семя в земле. Теперь оставалось ждать, считать приступы и молиться тому, во что я не очень-то верил: чтобы жар оказался милостивее болезни.

* * *

Из дома Веженской меня привезли в город уже в предрассветный час. Покинув карету, я остановился, потому что в лицо ударил ветер.

Он был не осенний, злой и порывистый, а ровный, тяжёлый, сырой, и нёс большую воду. Я дошёл до угла, откуда видна была река, и встал.

Нева шла толчками, вздутая, бурая, в клочьях грязной пены, и лизала гранит много выше своей отметки. У съезда, в такую-то рань, темнели кучки людей, стояли молча, глядели на воду, как глядят на то, что уже началось, но ещё не назвалось по имени.

И со стороны крепости ударила пушка.

Гулко, врастяжку, и звук покатился над чёрной водой. Люди у съезда закрестились. Погодя ударило ещё раз.

Я стоял, и во мне медленно поднималось чувство, какого не знал в этом веке ни разу. Про петербургские наводнения читал в книгах и видел на старых картинках. В моём времени город давно заперли от моря глухой дамбой, и большая вода на моей памяти не приходила ни разу. Пожары я видывал, холеру учил по книгам, войну знал по рассказам.

Наводнения я не видел никогда в жизни. В моей памяти оно осталось строчкой в учебнике да старинной гравюрой, где вода несёт по площади карету. Красиво и не страшно, потому что было это давно и не со мной.

А тут была не гравюра. Тут стыла под ветром живая чёрная река, и стоял живой перепуганный народ, и била настоящая пушка, от которой закладывало уши. И выходило, что из всех людей, что жались этой ночью на набережной, я, столько повидавший и столько знающий наперёд, был единственным, кто не знал, что сейчас будет.

Пушка ударила в третий раз.

Глава 16

Пушки я не дослушал. Третий выстрел ещё катился над водой, когда я повернул от реки и почти бегом пошёл к дому, потому что в такую ночь моё место было под крышей, при своих, а не на пустой набережной.

Тут лучше собой не рисковать.

Про эти пушки я знал ещё из прошлой жизни. Много лет я прожил в этом городе и читал о нём всё, что попадалось между дежурствами. Историю Санкт-Петербурга я знал, но прожить её мне доводится только сейчас.

После страшного потопа семьдесят седьмого года государыня Екатерина завела на такой случай строгую инструкцию. Едва вода выходит из берегов, крепость начинает палить, и по числу выстрелов да по промежуткам между ними обыватель судит, насколько худо дело. Днём в упреждение вывешивают красные флаги на фонарях, а ночью жгут огни на соборах.

Я оглянулся на ходу. Высоко над чёрными крышами, там, где угадывалась колокольня, в самом деле теплились огни. В моём веке о большой воде упреждали бы сирены да рассылка на всякий телефон в городе. Здесь управлялись пушкой и фонарём. И управлялись, судя по не спящим улицам,