Черная кровь Марса - Вадим Викторович Шарапов Страница 47

(Из статьи «Нефтяные династии России», журнал «Родина», № 11, 2148 год)

1

Каждой ночью база «Королев» жила своей особой, скрытой от посторонних глаз жизнью, понять которую мог только тот, кто провел здесь не один десяток ночных вахт. Днем, когда коридоры наполнялись шагами, голосами, гулом работающего оборудования и вечным шаркающим скрежетом то и дело открывающихся и закрывающихся дверей, база казалась почти земным, самым обычным местом — ну, может, за исключением того, что за немногочисленными иллюминаторами простиралась бескрайняя ржавая пустыня, а небо имело странный красновато-фиолетовый оттенок.

Впрочем, это уже так примелькалось, что в иллюминаторы и обзорные экраны мало кто глядел. Подумаешь, Марс… вот если бы Юпитер!

Но вот когда большинство экипажа расходилось по каютам, когда гасло основное освещение и включались холодные синеватые лампы дежурной подсветки, когда стихали деловые разговоры и смех — тогда-то база показывала свою истинную суть, будто бы всплывая откуда-то из глубин, как огромная подводная лодка. Тогда становилось слышно, как живет этот организм.

Дыхание — мерное гудение систем реактора в техническом модуле.

Пульс — ритмичное постукивание водяных насосов, гоняющих теплоноситель по бесчисленным трубам и радиаторам.

Шепот — едва уловимое шипение воздуха, проходящего через фильтры «Биосферы-7», шелест искусственного дождя в оранжерее, капли, падающие с листьев.

В этом дыхании, пульсе и шепоте опытное ухо могло различить малейшие отклонения, тревожные крошечные нотки, которые предвещали будущую поломку.

Руслан Аскеров, которого все на базе, от командира до распоследнего новичка, звали просто Топаз, слышал базу именно так, подхватывал любой ее звук, как опытный дирижер чувствует свой оркестр, удерживая каждую ноту на кончике своей палочки. С закрытыми глазами, в полной темноте, он мог пройти от реакторного отсека до шлюза и по короткому звуку определить, где подклинивает подшипник, где ослабло крепление, а где фильтр уже пора менять, даже если автоматика еще молчит и не горит ни один аварийный индикатор.

Этот талант — или, скорее, чутье, выработанное десятилетиями работы с железом, — сделал его незаменимым. Семен Круглов, сам прошедший огонь, воду и медные трубы на Луне, как-то проворчал при всех: «Слушайте, ну если Топаз говорит, что что-то не так, значит, это не так, даже если все датчики показывают норму. И точка». С Главным никто не спорил, потому что знали: Руслан Аскеров в технике не ошибается. Никогда.

Сейчас, совершая свой ежедневный ночной обход — привычка, выработанная еще на лунной базе «Селен-4» и с тех пор ни разу не нарушенная, — Топаз медленно шел по центральному техническому коридору, соединявшему ремонтный модуль со шлюзами и выгородками реакторного отсека. Коридор был пуст и тих, только лампы дежурной подсветки отбрасывали на рифленые пластиковые панели стен длинные, дрожащие тени. Где-то вдалеке, за толстой герметичной переборкой, монотонно гудел рефрижератор охлаждения.

Топаз шел не спеша, заложив большие пальцы за жесткий пояс комбинезона, обвешанный инструментами, и все время негромко разговаривал сам с собой — привычка, от которой он не мог избавиться с тех самых пор, как начал работать в одиночку на обслуживании автоматических станций в Арктике. Там ближайший живой человек иногда находился не ближе, чем за сотни километров, а поговорить было не с кем, кроме как с самим собой или с железом.

— Ну что, брат, — пробормотал он, останавливаясь у распределительного щита и пробегая взглядом по рядам индикаторов, — давление в третьем контуре у тебя сегодня на полторы десятых выше нормы. Не критично, но я тебя запомнил, да… Завтра глянем фильтры, может, опять пылью забило после той бури. А ты, — перевел взгляд на соседний щит, где мигал зеленый огонек системы регенерации воды, — ты у меня молодец, работаешь как часы. Баркаллах, красавец, от души. Но я за тобой все равно присматриваю. Вы, железки, народ ненадежный: сегодня поете, завтра ломаетесь, нежные такие. Знаю я вас.

Аскеров шагнул в темноту технического коридора, и в нос ему внезапно ударил запах машинного масла и нагретого металла. Что-то где-то было не так. Топаз остановился, прислушиваясь, щелкнул выключателем.

Его взгляд упал на разбросанные по полу капли масла. Чуть дальше, за поворотом, лежал робот-паук, который забавно подергивал одной конечностью, пытаясь встать. Его правый передний манипулятор был неестественно вывернут, и в светящихся глазках-датчиках вместо зеленого пульсировал тревожный оранжевый.

— Что случилось с тобой, брат? — пробормотал Топаз, приближаясь и рассматривая повреждения. — Ага… Судя по всему, зацепился за неисправный кабель и свалился с потолка? Вай, раззява ты железная! Ну и что будем делать? И зачем только тебе манипуляторы нужны? — он покачал головой, не глядя выбирая нужный инструмент. — Ладно. Если ты сейчас не встанешь, эффективность ремонта снизится. И тогда все эти наши неженки, — он махнул рукой в сторону жилых отсеков, — начнут жаловаться. Тут у них не греет, там у них дует. А это, брат, настоящая катастрофа.

Руслан ловко, за полминуты исправил вывихнутую конечность робота, потом нажал пару кнопок под незаметной подпружиненной крышкой на корпусе. Робот пиликнул, мигнул зеленым, бодро вскочил на все «лапы», и, дернув «ушами»-антеннами, засеменил дальше по коридору к своему рабочему месту. Топаз проводил его взглядом, усмехнулся и двинулся дальше.

В следующем коридоре пахло нагретым металлом, озоном и чем-то еще — тем особым, трудноуловимым запахом, который бывает только в помещениях, где десятилетиями работают мощные электрические машины. Этот запах Топазу нравился. Он напоминал ему о детстве, о мастерских на бакинских нефтепромыслах, где он, еще мальчишкой, впервые увидел, как работают настоящие механики.

2

Старинный род Аскеровых был «нефтяным» настолько, насколько это вообще возможно для человеческой семьи. Еще в середине девятнадцатого века, когда на Апшеронском полуострове только-только начали бурить первые скважины, прапрапрадед Руслана, Мамед-киши Аскеров, был простым рабочим на промыслах братьев Нобель. С малых лет уже таскал ведра с нефтью из колодцев, чистил чаны, выполнял любую черную работу, которую давали, но при этом внимательно смотрел и запоминал, как устроены механизмы, как работают немногочисленные насосы, как бурят скважины. Его сын, Али-ага, уже был помощником бурильщика на Биби-Эйбате и у Нобелей. Сын Али-аги, Ибрагим, стал буровым мастером, а его внук — уважаемым всеми специалистом, который работал на Нефтяных Камнях — легендарном поселке на сваях в открытом море, первом в мире морском нефтепромысле.

Дальше — больше. В двадцатом веке