Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров Страница 47

В репродукторе зашипело, а потом раздался так хорошо знакомый голос:

— Товарищи! Граждане! Братья и сёстры!..

Я почти не слушал слова, я их знал. Я смотрел на застывших рядом со мною людей. Вот Лена, непривычно тихая, опять поправляет без конца причёску, заправляя локон за ухо, хотя он и так лежит идеально.

Мастер Макар Егорович медленно снимает кепку, мнёт в могучем кулаке.

Василий Иванович Шарков замер, подобно изваянию, и лицо у него сделалось отрешённое, почти что мёртвое — он, видать, куда лучше многих умел читать между строк — или слышать между фраз — сталинской речи.

Клим Петельников не сводил взгляд с репродуктора, словно ожидая, что товарищ Сталин вот-вот появится из него собственной персоной.

Все молчали. Ни слова, ни звука, ни кашля, не перешёптываний.

Вот прозвучало про захваченные территории, и кто-то тяжело вздохнул.

Вот — про опасность, нависшую над Родиной.

Вот — о необходимости перестроить всю работу на военный лад.

Для меня всё это давно стало историей. Огромной, страшной, разложенной по годам, месяцам, операциям, фронтам, но историей.

А теперь эта история ожила и происходила прямо сейчас.

Прозвучало завершающее — «все силы народа — на разгром врага!», «вперёд, за нашу победу!» и репродуктор снова зашипел.

Несколько секунд никто не двигался.

А потом Макар Егорович Ступин надел кепку, хмыкнул, и сказал вслух:

— Ну что, Александр Сергеевич, пошли насос чинить. Время, видать, совсем вышло.

«Время, видать, совсем вышло».

И все его поняли.

Люди начали медленно расходиться, возвращаясь в лаборатории, к приборам и незаконченным опытам.

Мы тоже вернулись — к нашим насосам, дрожжам, ферментёру, зловредной пене и серной кислоте, запас которой неумолимо таял.

А на следующее утро в сводках впервые появилось Островское направление.

Глава 21

Первые несколько дней я радовался тому, что дрожжи у нас вообще растут, а потом…

Потом я начал считать и радости у меня поубавилось. Выход дрожжевой массы мы давали, но недостаточно. Установка наша меня более не устраивала.

Нет, работала она вполне исправно, особенно после того, как Макар Егорович Ступин оживил-таки насос. Мы грузили опилки в автоклав, опрыскивали кислотой, потом варили их, получившийся гидролизат сливали, нейтрализовали, фильтровали, подавали в ферментёр, выращивали дрожжи.

Потом всё останавливали, отбирали культуру, освобождали аппарат, заливали новую порцию сусла, засевали, и всё начиналось сначала.

Ничего иного примитивная установка наша и дать не могла.

Именно так так и будут работать установки Шаркова в настоящую блокаду, будучи собраны из всего, что окажется под рукой.

Но я-то был из другого времени; и потому я сказал себе — не годится.

Макар Егорыч оторвался от верстака.

— Ты, Александр Сергеевич, угомона не знаешь. Насос работает? — работает. Дрожжи эти твои растут? — растут. Так чего ж ещё надобно-то?

— Чтобы они росли всё время, понимаете, Макар Егорович?

Тот наморщил лоб.

— А сейчас чего делают?

— Тоже растут. Да только с перерывами — как нарастут, мы их собираем, аппарат моем, новую порцию заливаем, засев вносим и сидим ждём, пока они снова разрастутся. Время теряем; а этого нам никак нельзя допустить.

— И чего ж делать-то?

Я разложил на столе схему.

— Вторую установку собирать станем. Только уже несколько иную. По правилам.

— Так ты ж сам говорил, что у нас безо всяких правил и в том сила!

— Говорил. Говорил, что работать будем на любых бочках и чанах, какие только найдём. Понадобится — и паровой котел приспособим.

— Ой, трудно… — старый мастер принял слова мои всерьёз.

— Ничего, автоклавов у нас теперь хватает. Вот смотрите, Макар Егорович, вот тут у нас будет грязная часть — опилки, кислота, автоклав. Потом нейтрализация, гипс, всё ненужное отфильтровываем. А дальше начинается чистая часть — только трубы, только насосы, никаких вёдер, иначе плесенью зарастём. На воздухозаборник фильтр поставим, пусть и самый простой, ватный. Два бака рядом — в одном сусло готовим, из другого подаём. А потом самое главное — заполняем дрожжевой чан, вносим хороший засев, даём дрожжам разрастись, а потом сливаем только четверть культуры. Столько же свежего сусла заливаем — и так далее.

В общем, мне пришлось излагать старому мастеру азы полунепрерывного культивирования.

— А потом опять четверть сольёшь? — Ступин внимательно глядел в мою схему.

— Именно. И столько же добавлю.

— А чего сразу не сделать? — воодушевился он вдруг. — А чего сразу не лить сусло это твоё? Пусть бы лилось всё время потихоньку. И открывать не надо!.. Сколько влилось, столько и вылилось, а? Ты ж этого добиваешься, верно?

Вот за это я и успел полюбить Макара Егоровича.

В дрожжах он не понимал ничего, зато в машинах понимал всё.

— Потому что мы пока не знаем, с какой скоростью лить.

— Посчитать нельзя разве? Даже я задачки в техническом училище решал, пацаном ещё — в одну трубу выливается, в другую наливается.

— Можно. Только дрожжи арифметики не знают, растут по-разному. Состав сусла меняется, воздух неравномерно подаётся, температура гуляет; в общем, подадим слишком много сусла — культура не успеет его переработать. Будем слишком быстро отбирать — вымоем дрожжи из аппарата.

— Ага, — Ступин почесал затылок. — Мудрено, но, кажись, ухватил я главное. Ладно, сделаем, химиков того, раскулачим. Они всё равно все уехали.

Так появилась наша вторая установка, только на сей раз строили мы её совершенно иначе.

Автоклав и всё, что относилось к гидролизу, остались в одном помещении; в другом поставили два найденных бака. Пока из одного сусло шло в ферментёр, во втором готовилась следующая порция.

Больше никаких вёдер.

Мы заполнили дрожжевой чан, внесли засев, пустили профильтрованный воздух; дождались, пока культура разрастётся и впервые отобрали только четверть. Подали свежую порцию сусла — всё вручную, вентилями и насосом; и процесс повторился.

Установка больше не останавливалась.

Пока это ещё не было настоящим непрерывным производством, к какому я привык; но и прерывистым оно уже тоже не было. Именно его нам и следовало строить, не десятки маленьких копий тех установок, что Василий Иванович Шарков в неимоверно трудных условиях сумел собрать в блокаду — чем заслужил, как мне кажется, памятник себе, ну, хотя бы в парке Лесотехнической Академии.

Нам нужно было производство, которое мы станем запускать по частям, наращивать выпуск и не останавливать всякий раз ради новой порции дрожжей.