Ослепительный зверь - Наталья Владимировна Резанова Страница 45

К счастью, не было ни одного политика, действующего или бывшего. Для действующих – даже провинциальных, мероприятие было недостаточно круто, а для бывших… ей-богу, нет ничего печальнее зрелища вышедшего в тираж политика. Костров наблюдал на каком-то вернисаже одного из бывших мэров, отправленных на пенсию. Тот нарезал круги по залу, заглядывая жующим и глотающим журналюгам в лица, а на его собственном было написано: но вот же я! Я же здесь! Все отводили глаза и объективы. Вскоре экс-мэр умер. Впрочем, это было давно. Теперь такое увидишь редко – мэры, если и становятся бывшими, то отправляются не на пенсию, а за решетку. Да, печальнее зрелища бывшего политика – только бывшая жена политика… но все это совершенно не имеет отношения к делу.

По-любому сегодня вход был бесплатный, и этого было достаточно.

Выставка открывалась в семь часов вечера, Костров пришел без пяти семь и не сомневался, что вовремя мероприятие не начнется. Он встретил нескольких знакомых, поздоровался. Что его удивило – Катерины среди собравшихся не было, а ведь именно она первой обеспокоилась замыслами Шмальц. Да и добраться сюда по реке было без проблем – параплан из Великой Сини останавливался как раз на пристани у Нижней набережной. Не было видно и Золтана – но он, прах его побери, уже сделал свой ход и, скорее всего, сегодня не появится.

Задумавшись, Костров не сразу обратил внимание, как охранники деликатно, но непреклонно потеснили толпу. Из главного входа на площадку вышли Анастасия Шмальц и мужчина, который должен был оказаться не кем иным, как господином Шеиным. Разумеется, Кострову попадались его фотографии в сети. Но встреться они при других обстоятельствах, Костров не обратил бы на него внимания. Совершенно стандартная внешность, такие здесь через одного. Круглое скуластое лицо, нос уточкой, глубоко сидящие глаза невнятного цвета, изрядные залысины в темно-русых волосах. Человек он был довольно корпулентный, как раньше говорили – апоплексического сложения. А поскольку Шеин был нынче едва ли не единственным, кто соблюдал дресс-код и облачился в приличный костюм-тройку, кровь приливала к его полным щекам. То ли галстук был слишком туго завязан, то ли жилет тесноват.

Шмальц также выглядела более чем достойно – в маленьком черном платье с ниткой крупного жемчуга, в туфлях на шпильках, при макияже в стиле «вамп».

Короче, эта пара вполне была бы уместна на светском приеме, а не полубогемной тусовке. Что ж, подумал Костров, в новостях по ТВ именно достойную пару и покажут, а толпу отсекут.

В руках Шмальц оказался микрофон, но в данной ситуации правило «дамы первыми» не работало, и она перевручила микрофон спонсору.

Шеин разразился приветственной речью. Она была столь же стандартной, как и его лицо. Некоторые деятели в своих выступлениях пытаются острить, но Шеин отделался ритуальными фразами – про великое историческое наследие Итиль-города, про необходимость сотрудничества промышленников и деятелей культуры, каковое, собственно, и воплощает данная выставка, и тому подобным. Он понимал что необходимо соблюдать условности, но ему хотелось побыстрее покончить с официальной частью. Определенно узел галстука был слишком тесен. А ведь Шеину еще беседовать с журналистами…

Затем микрофон снова перекочевал к Анастасии. Она держалась куда как более непринужденно. Разумеется, начала речь с благодарностей дорогому Никите Викентьевичу, без которого нынешнее мероприятие, да и само создание музея современного арт-дизайна как филиала музея изящных искусств, не могло бы воплотиться в жизнь. Затем она также перешла к теме исторических традиций и содружества искусства и капитала, напомнив, что, собственно, главный городской музей расположен во дворце Барышниковых. Она не стала напирать на то, что дворец был реквизирован у сталелитейных магнатов после революции. Зато подробно остановилась на том, как внезапно актуальна стала эстетика времен паровых машин и дизельных генераторов.

Кто-то записывал ее речь на диктофон, но в основном публика уже начинала скучать. Вдобавок ветер с реки задувал прохладный, и стоять снаружи стало зябко. Наконец выставку объявили открытой, и продрогшая публика ломанулась внутрь. Молодежь и журналисты тут же взвизгнули: «Стимпанк! Стимпанк!»

Действительно, могло показаться, что посетители попадают в мир, который с упоением описывают новейшие фантастические романы, а вслед за ними рисуют кино и сериалы. Техника, представленная на выставке, зачастую выглядела совершенно бредовой, но была подлинной. Отнюдь не вся она работала когда-то на паровых двигателях. Некоторые приводила в движение педальная тяга, от первых моделей велосипедов, напоминавших скелеты верблюдов, до совершенно чудовищных бормашин, один вид которых наводил на мысль об изощренных пытках. Были здесь и чудеса механики – дагерротипические и витаграфоскопические аппараты, гигантские водолазные костюмы, будто только что исхищенные с «Наутилуса» и устрашившие бы Годзиллу. Были мотоциклетки и моториссы. Были зингеровские швейные машинки, повергавшие собравшихся в умиление – через одного у бабушки или прабабушки была такая же. Но все же выставка посвящалась веку пара, и паровые машины, все еще находившиеся в рабочем состоянии, были звездами программы. Наверное, некоторые из них когда-то преумножали состояние Барышниковых.

А в самой глубине экспозиции поблескивал надраенными до блеска бронзовыми ручками дверей и латунными накладками паровоз – как же без него, ведь музей располагался в здании вокзала.

Вряд ли этот паровоз и пара прицепленных к нему вагончиков, желтый и синий, сохранились при Князь-Кесарском вокзале – он все-таки работал еще полвека назад, и поезда, что ходили отсюда на восток, были совсем другие. Вроде у Барышниковых, помимо прочего, имелся собственный состав, припомнил Костров. Как он сохранился и попал сюда, вероятно, знает Шмальц, ей по должности положено. Она, кстати, сразу после открытия исчезла из поля зрения. Костров ожидал, что именно она будет примадонной вечера, но Анастасия, похоже, решила дать возможность спонсору явить себя публике и журналистам во всей красе. Или бросила его прессе, аки мученицу львам.

Костров огляделся. Кругом мелькали вспышки фотоаппаратов, девушки разносили подносы, где были расставлены бокалы с чем-то пузырящимся. Костров попробовал – это оказался сидр фабрики «Красная Батавия», каковая, вероятно, тоже входила в число спонсоров мероприятия.

Одеты официантки были странно – в обшитые металлическими полосами корсажи фасона «бронелифчик – наше все», короткие юбки, гетры, ботинки, а лица их почти скрывали очки-консервы. Все вместе должно было символизировать тот самый стимпанк – точно Костров не знал, не читал.

Оглядываясь, он обнаружил, что сквозь толпу к нему проталкиваются Ядвига Трембовецкая под руку со Щастьевым. Этнографиня драпировалась в накинутую поверх флисового платья широкую шаль с кистями, на театральном деятеле был не слишком модный бежевый костюмчик с искрой. Они поздоровались, и стимпанковская дева, заметив вновь