Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров Страница 43

Я медленно встал на одно колено, обшарил взглядом дорогу, грузовик, мотоцикл, трупы немцев и только потом осторожно выпрямился, чувствуя, как дрожат ноги. Не от страха, а от усталости, напряжения и осознания, что нас только что вытащили за воротник из полной жопы.

Покачиваясь, словно пьяный, подошел Зимин. Он посмотрел на мое лицо, на чехол с биноклем у меня за пазухой, скривил губы и покачал головой.

— Нашёл всё — таки нашего «сукина сына», — проворчал сержант. — Вот ведь дурак. За каким хреном ты поперся его искать?

— Я с ним почти сроднился, — устало усмехнулся я. — Нельзя было братишку бросать.

Мы выбрались дорогу. Колосья цеплялись за голенища сапог, будто поле не хотело отпускать нас просто так. На обочине валялись окровавленные тела солдат, стреляные гильзы, брошенные карабины, каски. «Мерседес» стоял на спущенных шинах, чуть осев на один бок, с пробитым в десятке мест бортом, изодранным тентом и выбитыми стеклами кабины.

Платов заглушил двигатель. Сразу вернулись другие звуки: ветер, колыхающий пшеницу, чириканье потревоженной птицы, наше тяжёлое дыхание, стоны умирающих и звон в ушах.

— Живы, черти полосатые! — крикнул Седых, увидев нас, и расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Мишка, родной, я тебя сейчас расцелую, не отвертишься! — заорал Зимин, шагая к ним.

— Только без нежностей, командир, — усмехнулся Седых, не убирая рук с пулемёта. — Я человек стеснительный.

Платов спрыгнул с мотоцикла, оглядел нас с ног до головы и присвистнул.

— Ну и видок у вас, парни, — усмехнулся он. — Мы уж думали, не успеем. Услышали стрельбу, я прибавил газу. Смотрим, немцы у дороги, а в поле кто — то шевелится.

Зимин дошёл до него и сграбастал Платова в объятия. Анатолий сперва замер от неожиданности, потом хлопнул сержанта по спине, да так, что с Зимина посыпалась пшеничная труха.

— Толик, зараза ты такая, — выдохнул Зимин, отпуская его и тут же хватая за плечи. — Ты откуда так вовремя взялся?

— С поста у поворота, откуда же еще, — хмыкнул Платов. — Смирнов приказал. Он нас проверять пришел, а тут этот грузовик мимо пролетает. Ну, лейтенант и говорит: давайте за ним, только осторожно. Проследите. Мы завелись и потихоньку едем следом. Потом услышали стрельбу. Ну и подъехали поближе, чтобы глянуть, с кем тут немцы развлекаются.

— Развлекаются, — повторил Зимин и хрипло рассмеялся. — Да вы нам жизнь спасли, дурни бесценные.

Зимин отпустил плечи Платова, повернулся к Седых, потом посмотрел на меня, на дорогу, заваленную мертвецами, и его лицо вдруг стало совсем другим. Радость не исчезла, но под ней проступила тяжёлая усталость, которая приходит после осознания, что смерть прошла совсем рядом, почти задела своей косой, но почему — то не остановилась.

— Ребята, спасибо вам, — медленно проговорил Зимин. — Если бы не вы, нас бы здесь и закатали.

Я оглянулся на пшеничное поле. Оно снова казалось красивым, если смотреть на него издалека, но я уже знал, каким оно бывает изнутри, когда над головой свистят пули, и каждый колосок может оказаться последним, что увидишь перед тем, как всё кончится.

Я сунул руку за пазуху, достал бинокль и только после этого окончательно поверил, что мы действительно выжили.

Зимин посмотрел на чехол в моей руке, оглянулся на Платова с Седых, и вдруг от души рассмеялся.

Глава 16

Внезапно за спиной Платова, из колосьев, сбитых пулемётными очередями, поднялся немецкий офицер с перекошенным от ярости лицом. Он вскинул руку с пистолетом и заорал что — то матерное, полное такой звериной злобы, что смысл слов был уже не важен.

— Verfluchte Schweine! Dreckige Hunde!

Я успел увидеть только чёрный провал ствола и безумные глаза. Выстрел хлопнул негромко, словно вылетевшая из бутылки пробка. Платов вздрогнул всем телом, словно его ударили кулаком между лопаток, сделал крохотный шаг вперёд и начал оседать. На его гимнастёрке проступило тёмное пятно, которое стремительно расширялось.

— Толик!!!

Седых закричал громко, отчаянно, так, что у меня внутри всё оборвалось, развернул пулемёт, и ударил длинной очередью. Офицера швырнуло назад, развернуло, будто куклу на нитках, и он исчез в пшенице.

— Сука! — орал Седых, не отпуская спуск. — Сука! Сука! Сука!

«МГ» выплюнул весь остаток ленты и смолк, а Мишка продолжал давить на спусковой крючок.

Зимин схватил Платова подмышки. Я подхватил товарища с другой стороны. Он был тяжелым, тело обмякло, ноги подогнулись. Жизнь стремительно уходила из молодого здорового парня, который минуту назад улыбался и шутил. Мы с сержантом не дали ему удариться о землю. Опустили осторожно, бережно. Глаза Анатолия были приоткрыты, но уже ничего не видели. Зимин присел рядом, прижал пальцы к груди, замер на одно мгновение, а затем медленно убрал руку.

— Всё, — прошептал сержант, и в этом единственном слове было больше боли, чем в любом крике.

Седых соскочил с мотоцикла, сделал два шага к нам, остановился, словно ноги отказались идти дальше. Лицо у него стало серым, губы дрожали, глаза растерянно бегали от тёмного пятна на гимнастёрке к лицу товарища, от лица к нашим рукам, от наших рук к пшенице, где валялся немецкий офицер.

— Толик… — выдохнул Седых, скаля зубы от боли и злости. — Толик, ты чего? Толик, да ты… да ты вставай, а? Ты чего лёг — то?

— Мишка, — хрипло проговорил Зимин, не поднимая головы. — Не надо. Он убит.

Я стоял рядом с Платовым, машинально сжимая рукоятку автомата, и чувствовал, как внутри разливается холод. Мы сами были виноваты в произошедшем. Мы слишком рано обрадовались, поверили, что бой окончен, позволили себе проявить человеческие эмоции раньше, чем доделали свою солдатскую работу до конца.

— Вот что бывает, если не соблюдать третье правило и оставить за спиной живого врага, — прошептал я одними губами.

Я отвернулся от тела Платова, вскинул оружие, огляделся и громко произнес:

— Надо зачистить поляну! Полный контроль!

И пошел к грузовику. Первый попавшийся немец лежал лицом вниз у обочины, одна рука вытянута к карабину, каска отлетела в сторону, спина засыпана пылью и