Выжить в битве за Ржев. Том 6 - Августин Ангелов Страница 43

— Следов много, — прошептал Чодо Ловцу, вглядываясь в чащу.

— Сколько их прошло? — спросил Ловец.

— Много. Двадцать, не меньше. Может, больше. С ними легко раненые — вот капли крови возле сапог. Значит, кто-то из раненых не на санях ехал, а пешком шел.

— А что Клава? Жива ли? — Ловец не удержался от вопроса, хотя знал, что Чодо не может знать ответ наверняка.

Таежник помолчал, потом ответил, глядя на снег:

— Жива. Вот следы ее сапог. Подошвы наших сапог другие, чем у немцев. Но с ней был кто-то еще в таких сапогах.

— Может, переодетый Зибер в нашей форме? — предположил Ловец.

Но Чодо отрицательно покачал головой и проговорил, показывая на следы:

— Нет, командир. Не Зибер. У того на ногах лыжные ботинки. Вот их следы. А вот отпечатки ног Клавдии. Маленький размер сапог у нее. Не спутать. А у второго в наших сапогах нога большая. Да и идет косолапо. Мужик какой-то. Боец. Наверное, пленный.

— Может, предатель? — предположил Смирнов.

Но Чодо опять не согласился, сказав:

— Не похоже. Этого явно в спину толкали. Шел рывками. И Клаву толкали. По следам вижу.

Ловец стиснул зубы. Ему тоже казалось, что Клавдия еще жива. Во всяком случае, он хотел на это надеяться. В то же время, ему представлялось, как связанную девушку волокут по снегу, как она сопротивляется, ее бьют и толкают в спину немцы, а Зибер смотрит и ухмыляется. Но Ловец запретил себе думать об этом. Сейчас главное — это догнать врагов. Остальное — потом.

— Веди дальше, Баягиров — приказал он.

* * *

Они вышли на поляну примерно через час. Солнце уже опускалось за деревья, и сквозь плотные облака пробивался лишь мутный белесый свет догорающего дня, который придавал всему вокруг какой-то блеклый вид. Поляна была небольшой, окруженной старыми елями, с прогалиной в центре, где подтаявший снег был утоптан десятками ног. Здесь немцы явно останавливались, отдыхали, перегруппировывались. Отсюда же они и ушли дальше — следы тянулись на юг, в глубь леса.

Внезапно Чодо свернул в сторону, к голым деревьям, где снег был менее утоптан. Там он замер, подняв руку.

— Сюда! — позвал он, показывая на невысокий сугроб у основания старой березы.

Ловец подошел ближе и увидел тело. Оно лежало лицом вниз, руки были связаны за спиной, шинель и гимнастерка на спине пропитались кровью — темной, уже застывшей, превратившейся в бурую корку. На голове — окровавленная повязка.

— Поверните его, — приказал Ловец.

Чодо и Смирнов осторожно перевернули тело.

— Это Костя Сидорчук, водитель, — сразу опознал труп младший лейтенант госбезопасности. — Он вел грузовик, в котором ехала Клавдия.

Лицо Кости было белым, как снег, глаза широко открыты, в них застыл ужас. На груди — несколько глубоких ран, нанесенных холодным оружием. Немцы не стали тратить патроны. Просто закололи, как скотину, и бросили в сугроб.

— Зверье, — прошипел Смирнов, сплевывая. — Нелюди.

— Зачем? — спросила Полина, протиснувшись вперед. — Он же был безоружный, раненый, со связанными руками. Зачем его убивать?

— Потому что немцы решили, что он бесполезен, — ответил Ловец, и голос его прозвучал жестко, металлически.

* * *

Место для Полины определили в середине. Но она даже не заметила, как приблизилась к Ловцу и пошла за ним по цепочке, ступая след в след. Он находился перед ней: широкоплечий, собранный, с автоматом на груди и винтовкой Ковалева за спиной. Она смотрела на его спину, на разводы на маскхалате, на грязные сапоги, которые он снял с кого-то погибшего и надел вместо лыжных ботинок, потому что все лыжи отряда сгорели. И, глядя на Николая сзади, она думала о том, как сильно изменилась ее жизнь с того момента, как она встретила его.

Тогда, в Иваниках, он сразу показался ей не обычным красным командиром, не одним из многих, а особым, не таким, как другие. Тогда он представился сначала парашютистом, а потом выяснилось, что он из ОСНАЗа и прислан Угрюмовым с секретным заданием отстреливать немецких офицеров. Во всяком случае, ей тогда говорили о нем именно так. А Николай просто молчал. Воевал молча. Она же чувствовала в нем какую-то тайну. И это обстоятельство сразу начало притягивать ее к нему, словно магнитом. Потому она и сблизилась с ним так легко в Можайске.

Когда Коля неожиданно выручил ее из немецкого плена, то сразу стал для Полины кем-то большим, чем просто объект женского интереса — защитником, опорой, человеком, на которого можно положиться в самой страшной ситуации. А потом была Поречная и разлука. А уже после возникла Клавдия, заставив Полину испытывать боль от того, что она не пошла с Николаем тогда, в тот самый решающий момент, когда он поставил перед ней выбор: оставаться в Поречной или идти вместе с ним в неизвестность. И тогда она выбрала остаться. Сглупила. Теперь же она шла за ним по холодному лесу в опасную погоню за немцами, которые увели Клаву. Его нынешнюю женщину. А на нее, на Полину, Николай в последнее время даже и не смотрел.

«Она забрала его себе, — подумала Полина, и эти мысли снова обожгли горькой правдой. — Да, Клава забрала у меня Колю».

Но она не злилась на Клавдию. Как можно злиться на женщину, которая попала в плен к фашистам, которую ведут под конвоем по ледяным дорогам, которую, может быть, пытают, насилуют и бьют прямо сейчас, пока они идут по следу? Нет, злость у Полины была не на Клавдию. Злость была на эту проклятую войну, которая все перепутала, все перемешала, всех бросила в одну кучу, без разбора, без жалости.

«Ты прости меня, Клава, — подумала Полина. — Прости, что я думала о нем, когда тебя немцы тащили в плен. Прости, что в моей голове были глупые бабьи мысли, пока ты боролась за жизнь. Я не хотела тебе зла. Просто я тоже его люблю».

Она перевела взгляд на Ловца. Он шел, не оборачиваясь, сосредоточенный, напряженный, как струна. Только иногда поднимал руку, заставляя отряд замереть, и прислушивался к лесу вместе с охотником Чодо Баягировым.

«Коля не знает, — подумала она. — Не знает, что я иду за ним, как привязанная, не только потому, что хочу помочь. Он не знает, что я каждую минуту боюсь потерять его из виду. Не знает, что