Сталинград - Константин Градов Страница 41

* * *

Наряд на цель пришёл не у карты — в наушниках, на полпути к Дону.

Шли на запад, под низкой рваной облачностью, и где-то на середине пути в шлемофоне сквозь треск пробился голос с земли — Трофимов читал с КП по проводу то, что вчера развернул бы на карте ладонью.

— Соколов, слушай задачу по месту. Замкнули вчера. У Калача, у Советского. Север и юг сошлись. Всё, что немец держал между реками, — внутри.

Я держал курс и слушал. Слова ложились на то, что я и так таскал под рёбрами всю осень, считая к этой дате дни под маскировочными сетями.

— За Дон он теперь не уйдёт, — шло из наушников. — Те мосты, что вы запирали третьего дня горящими пробками, мы взяли целыми, на той стороне. Идти ему через реку не по чему: лёд не держит, по шуге грузовик не пойдёт, а мостов у него больше нет — есть у нас. Колонны он вчера гнал к переправам — не успел, закрылись раньше. Теперь мечутся вдоль берега. Тыкаются из съезда в съезд, ищут целый мост, а целого нет. Идут не к реке — вдоль реки. Без выхода. Ваша работа — добивать. Не дать ему стянуться, собраться, окопаться в круговую. Пока он в движении, в беспорядке — он мягкий. Дайте сесть в оборону — завтра встретит вас по-другому.

— Принял, — сказал я в эфир. И больше ничего. Карты под крылом не было — была степь, и через минуту-другую под этой степью должно было открыться то, о чём он читал.

* * *

Реку мы увидели издали — и сразу стало понятно, что значит мешок.

Степь под крылом уперлась в широкую серую излучину Дона, в редкой шуге по закраинам. Я ждал увидеть то же, что третьего дня, — дороги, забитые движением к воде, тёмное, стягивающееся к переправам. Но движение под крылом шло не так. Оно шло не к реке. Оно текло вдоль неё.

По восточному берегу, по дорогам, по бездорожью, по балкам тянулись колонны — грузовики, тягачи, повозки, орудия на прицепе, пешие, — и все они двигались вдоль воды, на юг, на север, кто куда, ощупью. Подходили к съезду, где вчера был мост, упирались в нашу сторону, в чужой теперь берег, разворачивались и шли дальше — искать другой. У одного съезда сбилось тёмное, постояло и потекло прочь. У другого, ниже, скучилось такое же. Немец метался внутри петли, как мечется по комнате тот, кто пробует все двери и за каждой находит стену.

У среднего съезда стоял брошенный понтонный парк — длинные тёмные секции на тягачах, которые немец подтащил было к воде и не успел навести: переправа закрылась раньше, чем он развернул мост. Тягачи стояли носами к реке, секции так и остались на прицепах. Кто-то пытался их растащить и бросил поперёк дороги, и об эту брошенную переправу теперь спотыкалась вся колонна, что подходила следом. Лучшей пробки для нас немец сам себе устроить не мог.

Я провёл семёрку вдоль реки, не сваливаясь сразу. Считал. Прикидывал. Где гуще. Дата, которую я столько месяцев носил числом в памяти, лежала теперь не числом, а вот этим, под крылом: вся немецкая сила, что пёрла на нас с лета, толклась в излучине между двух рек и не находила выхода ни в одной двери. Радости, которую я столько ждал, не было. Было другое, тяжёлое: я смотрел сверху и понимал размер того, что замкнулось, — и того, что предстоит с этим делать, день за днём, до самого конца.

— Вижу затор у среднего съезда. — Я разжал зубы и дал команду в эфир, по слову, без нажима. — Бьём его. Я с Воробьёвым — голову, у съезда. Морозов с Сошниковым — тело. Гладков, Бабенко — по хвосту, по тем, что подтягиваются вдоль берега. Заходим вдоль, по оси. Зенитку ищите в самой колонне — самоходные двадцатки с собой возят. Не у воды, в строю. Пошли.

* * *

Семёрка пошла вниз тяжело, на голову колонны, на тех, кто сбился у мёртвого съезда.

Мотор на низах потяжелел, налёг на винт всей массой. Передние коробки росли в прицеле — крытые штабные, тягач с орудием, повозки. Нажал на эрэсы. Машину тряхнуло, восемь хвостов хлестнули из-под плоскостей с воющим придыхом, прошили снежную муть восемью косыми росчерками и встали огнём в голове, у съезда. Я положил сотку в самое начало колонны, провёл по оси длинной пушечной — снаряд за снарядом по бортам и тентам. Голова встала, занялась. Рванул вверх, вправо.

— Голова горит, командир, — голос Ковальчука сзади, через плечо. — Воробьёв за вами идёт.

И тут я сделал то, чего не делал с Захаровым ни разу за два года. Холодный воздух свистел в щель фонаря, ручка дрожала в руке на выходе из перегрузки, мотор ревел на наборе — и поверх всего этого я довернул голову вправо. С Захаровым этого не требовалось: он был там, где должен, всегда, я держал его на затылке, не глядя. Теперь на затылке справа было пусто, и я вывернул шею до хруста, отыскивая ведомого, — Воробьёв шёл ниже и правее, добивал то, что я зажёг у съезда, двумя короткими. Шёл ровно. Захаров на таком крутом заходе всегда чуть качал машину перед сбросом, выправлялся и бил — я знал это движение, как своё. Воробьёв бил иначе, жёстче, без качка. Чужой почерк справа. И за весь оставшийся вылет, и завтра, и послезавтра шея будет доворачиваться вправо сама, пока не привыкнет, что там теперь другой почерк, — а двухлетнюю привычку за день не зашить, как латку на плоскость.

— Чисто, Воробьёв. Так и держи. Не виси над головой, выходи со мной.

— Понял. — Голос ровный.

Вторая пара зашла на тело колонны, на сбившиеся у съезда грузовики; Морозов клал эрэсы, Сошников добивал пушкой за ним. Что-то рвануло чёрным грибом. Колонна встала: голова горит, съезд перекрыт, а с дорог вдоль берега всё подходит и подходит, утыкаясь в хвост, и от хвоста уже разворачивается обратно, не зная куда.

И с обочины ударило.

Самоходная двадцатка — двадцатимиллиметровая на полугусеничном, в самой колонне, не у воды. Дробная очередь поднялась навстречу, частая, мелкая, забегая вперёд по курсу. Не стена, как стояла у переправы третьего дня, а отдельная злая точка. Я бросил семёрку влево, рваным, ушёл с её