Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов Страница 41

Но мне их конец был не нужен…

— ВОИНЫ КАЗАНИ! — крикнул я, поднимая окровавленную саблю, чтобы видели все. — Ваш хан умер, как ВЕЛИКИЙ ХАН, в честном поединке! Спрос с вас окончен! Кто бросит саблю, тому я гарантирую жизнь! Слово воеводы!

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом от строя отделился всадник. И присмотревшись я узнал Кара-Булата из рода Аргын. Он посмотрел мне в глаза, спрыгнул с седла и положил саблю на землю.

Я коротко кивнул ему. Он так же коротко кивнул в ответ.

За Кара-Булатом сабли посыпались градом. Татары спешивались, складывали оружие, мои десятники тут же вязали их в колонны и отводили к стене.

А рядом с Кара-Булатом я заметил мальчишку. Лет тринадцати от силы. В кольчуге не по росту, с копьём, которое он так и не опустил, пока отец не рявкнул на него по-своему. Скулы отцовские, посадка головы отцовская… ещё один сын, стало быть.

И циник у меня внутри стал нашёптывать в ухо… Кара-Булат… уважаемый мурза старого рода. Казанью кому-то придётся управлять, и лучше, чтобы этот кто-то был местным, знатным и накрепко привязанным к Москве. А привязывать тут, на востоке, умеют одним способом, проверенным веками… сын мурзы поедет в Москву, «на воспитание». Учиться грамоте, языку и хорошим манерам при дворе Великого князя. Почётный гость… но правильнее будет говорить –заложник.

— Мурза, — сказал я Кара-Булату, — ты и твой сын, мои гости. Поговорим позже.

По тому, как дрогнуло его лицо, я понял… он тоже умел считать. И слово «гости» перевёл правильно.

* * *

Но и на этом Казань не сдалась.

Город дрался всю ночь. Дрался и всё следующее утро… у ханского двора, за внутренней стеной, засели остатки гвардии и те из мурз, кто решил умереть красиво. Но красиво не получилось… гранаты в ворота, подкатили рыси и… выстрелили в упор. Рукопашная длилась меньше часа.

Семён, к слову, нашёлся ещё ночью, и спрашивать с него оказалось не за что. Это он командовал затворить створки, когда я сорвал голос у ворот… сам, руками, вместе с воротными, наваливался на брус. А Ивана на вал привели дядья.

Пока Семён держал ворота, Дмитров с Меньшим решили, что Великому князю полезно посмотреть, как воюет его воевода…

Разговор с князьями я отложил на потом.

Под утро второго дня ко мне прискакал посыльный от Пронского.

— Воевода! Ханский дворец взят! Мурзы просят пощады! Город наш!

— Слава Богу, — выдохнул я.

Двести с лишним лет отсюда ходили за полоном. Отсюда уводили наших баб и детей на рынки Кафы и Астрахани. И вот… город наш.

Дальше были три дня, о которых в летописях напишут одной строкой, а я запомню в подробностях.

Три дня и три ночи войско брало своё. Из дворов выкатывали бочки и выносили ковры, гнали скот, потрошили лавки и амбары. Ханскую казну я опечатал в первый же час и поставил к ней курмышских… туда войсковая вольница не совалась. Мечети трогать я запретил и… двоих особо набожных грабителей выпороли перед строем у главной мечети, на глазах у казанцев.

Резать мирных запретил тоже. Насколько эти запреты соблюдались по глухим переулкам… не буду врать, что полностью. Война есть война, и святых в моём войске служило немного.

Но главным делом этих трёх дней был не только грабёж.

Полоняники. Наши, русские, угнанные за годы набегов. Их в городе оказалось больше, чем я думал… и прятали их казанцы отчаянно. В погребах, в ямах под сараями, в сенных кучах. Проиграв войну, потеряв хана и стены, эти люди всё равно не желали отдавать живой товар.

Пришлось объяснять. Я отдал приказ, простой и людоедский. Дворы обыскивать до земли и, если полоняника находят спрятанным, а хозяин не выдал его сам… хозяина вешать. На его же заборе, чтобы соседи видели.

Повесили в первый день девятерых. Во второй троих. На третий день полоняников стали выводить к нашим караулам сами, без обысков…

Всего из погребов и ям мы подняли за две тысячи душ… мужики, бабы, дети, родившиеся уже здесь, в неволе, и по-русски знавшие три слова. Одна старуха всё трогала кольчуги моих дружинников и спрашивала: не сон ли? Её увели двадцать лет назад, из-под Мурома.

Ради вот этого, если совсем честно, всё и затевалось.

Счёт войне подвёл Ярослав, на третий вечер, с восковой дощечкой в руках.

— Наших убитых тысяча шестьсот сорок, — читал он. — Раненых за три с половиной тысячи, из них тяжёлых сотен семь. Фёдор говорит, половину тяжёлых вытянет… у них там с Матвеем третьи сутки без сна. Казанцев побито тринадцать тысяч, это только в городе, кого сочли. Пленных девять тысяч с лишком, с ополчением вместе.

Я слушал и кивал. Тысяча шестьсот сорок. За город, который «не брал никто и никогда»… по меркам этого века цена была почти невозможная, любой европейский вояка сказал бы, что я вру. Потому как потерь должно было быть больше.

А потом на меня повалились вопросы.

Трупы. Тысячи тел, наших и казанских, а на дворе ещё тепло… не убрать за неделю, и вместо победы получим мор. Я поставил на это дело пленных: копать рвы за городом; и своих десятников с ними, следить, чтобы копали глубоко и пересыпали известью, благо её в Казани нашлись запасы.

Караулы. Пятьдесят тысяч победителей в богатом городе… взрывоопасная масса. Поэтому город разбили на участки, в каждом разъезды, за грабёж после объявленного срока — плеть, а за насилие — петля. Двоих пришлось повесить, чтобы поверили.

Мурзы. Эти потянулись присягать на третий день, гуськом, с дарами и с очень уж преданными глазами. Я всё принимал, кивал, запоминал. Кара-Булата держал при себе и уже дважды как бы невзначай спрашивал его совета… по родам, по людям, по тому, кто чего стоит. Отвечал он скупо, но ни разу не соврал.

И за этими делами думать о убийстве Алёны у меня просто не было времени. Приходилось во всё погружаться с головой.

Но на четвёртое утро в ханский дворец, где я с толмачами разбирал бумаги, вошёл Семён. По лицу его я