Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей Страница 40

пограничников в зелёных фуражках. Владивосток оставался крупной военно-морской базой и приграничным портом, поэтому документы и пропуска проверяли у каждого прибывшего. Очередь двигалась медленно. Пограничники внимательно сверяли фамилии, задавали короткие вопросы, а рядом терпеливо ждали пассажиры с чемоданами, узлами, детскими санками и клетками с домашней птицей.

Когда мы наконец вышли на привокзальную площадь, я на секунду опешил и дёрнул маму за рукав.

— Мы что, опять в Москве?

Перед нами высилось здание вокзала, увенчанное уже советской символикой. Оно было как две капли воды похоже на Ярославский вокзал, на полу которого мы спали в столице. Та же высокая крыша, те же причудливые башенки в старорусском стиле, те же широкие арочные окна. Казалось, будто поезд не проехал через всю страну, а просто сделал огромный круг и вернулся обратно.

Но стоило отвернуться от вокзала, как сходство исчезало. Город круто карабкался по сопкам, и улицы то резко уходили вверх, то столь же круто сбегали к бухте. Между каменными домами виднелись портовые краны, а где-то внизу глухо перекликались пароходные гудки. По мостовым непрерывным потоком шли моряки, военные, железнодорожники, грузчики, женщины с корзинами и матросы в бескозырках. Всё вокруг казалось тесным, шумным, закопчённым угольным дымом и каким-то беспокойным.

По первому впечатлению Владивосток мне совершенно не понравился. После украинских степей и кавказских предгорий он показался холодным и чужим.

Глава 15

Февральский Владивосток удивил нас. После лютых сибирских морозов здесь казалось невероятно тепло. Пахло морем и солью. Местные матросы щеголяли по Светланской улице в одних бушлатах.

Встретили нас очень хорошо. Мама первым делом отправилась в КрайОНО — вставать на учет и устраиваться на работу. Оттуда она вернулась сияющая: нам выделили подъемные — около двух тысяч рублей, и дали талон в Дом приезжих.

Мы прожили в нём четыре дня. После трех недель вагонного ада это место показалось нам раем: кровати были опрятные, простыни — белые. Посреди комнаты стоял большой стол, на котором всегда дымился чайник. За свежим кипятком бегать далеко не приходилось — в коридоре исправно гудел огромный медный титан. Хлеб давали на удивление хороший, и, что самое главное, по карточкам нам выдавали полную, честную порцию.

Там же, по талонам КрайОНО, матери выдали ордера на одежду для нас с Павлом. Нам достались две пары крепких ботинок, а мне много вещей из американских подарков. Сердобольные союзники присылали тогда через океан поношенную одежду для пострадавшего от войны советского народа. В итоге у меня образовался целый «заграничный» гардероб. Особенной гордостью стали ярко-красная вязаная кофта и какая-то длинная плотная вещь на теплой подстежке. Возможно, это был домашний халат для подростка, но я носил его на улицу вместо пальто.

Бедная мама Нина, как же ей, измученной войной, хотелось наконец-то красиво одеться! Получив на руки подъемные деньги, она не удержалась. Прямо у вокзала у какого-то матроса с рук купила настоящее японское кимоно — невероятно красивое и совершенно бесполезное в нашей новой жизни. Оно было соткано из тяжёлого белого шёлка удивительной выделки. По ткани шли огромные алые круги — символы восходящего солнца, поверх которых серебряной парчовой нитью были вышиты речные извилины и камыши. Кимоно было с одного угла чуть испачкано, и при первой же попытке постирать ткань алые круги потекли, безвозвратно испачкав благородный белый шелк грязными розовыми разводами.

Смотря на эти расплывающиеся по шелку багровые пятна, я вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодный озноб. Память подкинула страшную картину. Всего полгода назад, в августе сорок пятого, точно такие же алые круги на японских картах превратились в пылающий ад. Хиросима. Нагасаки.

В СССР об этом почти не говорили. Газета «Правда» в августе 1945 года опубликовала новость об атомной бомбе на третьей полосе, мелким шрифтом. Похоже, Сталин сознательно приказал не раздувать панику и делать вид, что «супероружие» капиталистов — это просто сильная бомба, не способная выиграть войну.

Люди, измученные войной, вообще не обратили внимания на новое американское оружие — мало ли городов было стерто с лица земли за эти годы? Да и Японская война для местных ассоциировалась с победным штурмом Маньчжурии и возвращением Порт-Артура, а не с далекими вспышками за океаном.

Местные учителя, приходившие в КрайОНО, шёпотом передавали друг другу самые дикие новости о Японии. Говорили, что в пригородах Владивостока по ночам орудуют японские диверсанты-смертники, якобы пытавшиеся отравить городские водохранилища. Шептались о секретных эшелонах с маньчжурским золотом и о том, что американские крейсеры уже стоят на рейде в открытом море, готовясь к новой войне.

Пока решался вопрос о мамином назначении, мы жили как в раю. Наш учебный год окончательно летел наперекосяк, но нас с Павлом это мало волновало. Мы без конца бегали в кинотеатр «Уссури» на Светланской. Новые советские картины до Дальнего Востока ещё физически не добрались, поэтому крутили старое военное кино и американские трофеи. Мы дважды пересмотрели «Пятнадцатилетнего капитана». Пашка, замирая, следил за Диком Сендом, явно примеряя его долю на себя — ведь ему тоже пришлось резко повзрослеть за эти годы.

На вечерних сеансах вновь крутили довоенных «Детей капитана Гранта». Мальчишки штурмовали кассы. В холодном послевоенном Владивостоке головокружительные морские приключения казались глотком совершенно иной, далёкой свободы.

Из бухты Золотой Рог тянуло удивительным, по-весеннему влажным и ласковым ветром. Казалось, словно мы снова очутились в Махачкале.

На исходе недели мама получила распределение в далекое лесное село Чугуевка. Настоящая чёртова глушь, километрах в трехстах от ближайшей железнодорожной станции. И мы поехали на новое место.

Едва наш полуторный грузовик отъехал от отогретых морем берегов залива Петра Великого и взял курс на север, вглубь материка, погодная благодать кончилась. Будто кто-то щёлкнул выключателем: морская сырость мгновенно вымерзла, и подступил лютый, собачий, пробирающий до самых костей холод.

Мы с Пашкой сидели в открытом кузове, поверх американских обносков замотанные в тяжёлые шерстяные одеяла по самые носы. Вокруг нас плотной стеной смыкалась первозданная уссурийская тайга. Огромные, укутанные вековыми шапками снега кедры стояли как безмолвные стражи. Красотища была неописуемая, дикая, но этот леденящий, звенящий мороз не давал дышать, напоминая, что настоящая Сибирь никуда не исчезла.

Ещё во Владивостоке КрайОНО отстукало в Чугуевку официальную телеграмму: «Встречайте специалиста». Рассчитав время, директор школы выслал нам навстречу к дорожной развилке целый обоз — три запряжённых лошадьми упряжки с санями. Но мы с ними разминулись: наш грузовик проскочил опасный перевал быстрее, чем ожидали.

В Чугуевку мы приехали поздно ночью, замерзшие и едва живые. Разыскали дом директора школы.