Чужие петлицы - Роман Тард Страница 40

* * *

На пятнадцатый день кольцо захлопнулось.

Они выходили к реке. Брод. Узкая полоса открытого берега. Лес на той стороне — спасение.

И тут — сразу, без предупреждения.

Очередь. Поперёк. Двое упали.

— Засада! Назад!

Поздно. Сзади — тоже.

Их ждали. Загнали к реке и обложили. Грамотно.

Пулемёт с фланга. Ещё один. Перекрёстный.

Берег вскипел. Песок, вода, щепа.

Молодой пехотинец ткнулся лицом в песок. Не встал.

Связист закричал — коротко, оборвалось.

Прижали к земле. Не поднять головы.

Пулемёт хлестал. Песок в лицо.

Кто-то полз. Кто-то хрипел.

Сапёр огрызался очередями.

Лента у немца длинная. Без конца.

Запах пороха. Крови. Реки.

Кругом — серо-зелёные. Близко. Цепью.

Гридя бил из автомата, не глядя. Лыков вжался с рацией под коряга.

Семеро. Уже не семеро.

Капкан. Чистый, глухой капкан.

* * *

Воронин в эти секунды думал быстро и страшно ясно — так, как умел только он.

Картина сложилась мгновенно, вся, без надежды на чудо. Их обошли, прижали к реке, кладут перекрёстным. Лобовой берег — смерть. Назад — смерть. Единственная щель — влево, вдоль обрыва, в овраг, под прикрытием яра, и дальше в лес. Но чтобы туда уйти, кому-то надо остаться здесь и держать оба немецких пулемёта, оттянуть огонь на себя, дать остальным десять, двадцать секунд на бросок к оврагу. Остаться — значило не уйти. Это была не задача со многими решениями. Это была задача с одним решением и одной ценой.

И пока Воронин лихорадочно искал, нет ли другого выхода, — Кречет уже всё решил за него.

Старший сержант коротко, без слов, перекатился к убитому пехотинцу, рывком сдёрнул с него трофейный пулемёт — тот самый, что они взяли на штабе, — подтянул к себе оба коробки с лентой. Лёг поудобнее за бугорком, привычно, обстоятельно, как ложился всегда — что на стрельбище, что на охоте. И только тогда обернулся к Воронину.

Их взгляды встретились. Один короткий миг.

Кречет не сказал ни длинной речи, ни прощального слова — он вообще почти ничего не сказал. Он сказал два слова, негромко, своим мягким тульским говором, буднично, будто речь шла о смене на вахте:

— Уводи. Прикрою.

И всё. И отвернулся к немцам. И больше на Воронина не смотрел — некогда было смотреть, надо было работать.

Воронин понял всё. Понял, что это значит. Понял, что если сейчас, по-человечески, кинется спорить, меняться местами, тащить друга силой — погубит всех: и Кречета, и группу, и себя. Понял, что Кречет прав, что иначе нельзя, что лучший стрелок отряда выбрал единственно верное и сам, первым, без приказа, занял место смертника, потому что так было нужно. И понял, что должен сейчас сделать самое тяжёлое, что делал в этой жизни: принять эту жертву. Бросить друга. И увести остальных.

— За мной! — захрипел он, разом ставший чужим голосом. — К оврагу! Бегом, пригнувшись! Не останавливаться!

Сзади ударил пулемёт. Длинно, зло, расчётливо — Кречет работал, как всё делал: чисто. Немецкие пулемёты на флангах захлебнулись, перенесли огонь на него, на одинокого стрелка за бугорком, — и на те несколько секунд, что они переносили огонь, открылась щель. Воронин гнал в эту щель своих — Гридю, Лыкова, сапёра, связиста, — толкал в спину, валил в овраг, не давая поднять головы. Пулемёт за спиной бил и бил, не смолкая, держал немцев, оттягивал всё на себя.

Воронин бежал, пригнувшись, тащил, толкал, заслонял своих — и каждой клеткой тела рвался назад, к тому бугорку, к другу. И не смел, не имел права обернуться. Командир в нём держал человека за горло. Командир знал: обернёшься, замешкаешься на миг — и Кречетова жертва пойдёт прахом, и лягут все до одного. И потому человек молчал, стиснутый командиром, а ноги несли вперёд, прочь, к спасению, которое покупалось сейчас, у них за спиной, чужой, бесценной жизнью.

Они скатились в овраг, под защиту глинистого яра, и побежали по дну, по ручью, прочь от реки, прочь от берега, прочь от того бугорка, за которым остался Кречет.

Гридя, обычно несшийся в бою с прибаутками, бежал молча, страшно, оскалившись, и, кажется, ещё не понимал до конца, что значит этот непрерывный пулемётный лай позади. Лыков спотыкался, ронял слёзы и рацию, и Воронин на бегу рывком поправлял ему то и другое. Сапёр волок раненного в руку связиста. А пулемёт всё бил и бил, прикрывая их бросок, и в его очередях Воронину слышалось теперь что-то почти живое, говорящее: уходите, уходите, я держу, не оглядывайтесь, уходите. Так мог бы сказать один Кречет. Так он и говорил — единственным языком, какой у него остался: языком огня.

А пулемёт всё бил. Воронин слышал его на бегу, спиной, сквозь собственное хриплое дыхание и топот. Длинные очереди. Потом короче. Потом совсем короткие, экономные — лента кончалась. Потом — одиночные, винтовочные: значит, пулемёт замолчал, значит, Кречет отбивался уже из своей снайперки, до последнего.

Потом стало тихо.

И эта внезапная тишина за спиной была страшнее всякого грохота, страшнее самих очередей: она означала, что всё кончено — что вышли у Кречета патроны, а с ними вышло и его время, и сама его жизнь. Что бугорок у реки замолчал навсегда.

Воронин не остановился. Не обернулся. Не имел права — за спиной у него были шестеро, нет, пятеро живых, которых надо было увести. Он бежал и уводил, как и обещал, как и должен был. Только лицо у него в этот момент было такое, что бежавший рядом Гридя глянул — и отвёл глаза.

* * *

Оторвались к ночи. Углубились в чащу, отмахав по бурелому вёрст пятнадцать без единого привала, пока не оторвались начисто.

Только тогда Воронин позволил остановку. Люди попадали, где стояли. Он пересчитал их в сгустившейся темноте — по привычке, машинально, хотя и так знал счёт. Пятеро. Он, Гридя, Лыков, сапёр, юный связист — раненный в руку, но живой. Пятеро из тех семи, что вышли утром к злосчастному броду. Пехотинец остался на берегу. И Кречет.

Кречета не было.

Это простое, короткое, окончательное «не было» Воронин повторял про себя и не мог вместить. Ещё утром был — садился рядом, молчал, жевал травинку, прикрывал спину. А