Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов Страница 39

Раненых не таскать толпой! Один раненый, двое носильщиков, остальные дерутся. У каждого десятника ремень-жгут, где перетягивать вашим воинам вбивали. Лекарский шатёр за рвом. Пятое, и главное. — Я сделал паузу. — В пролом первыми идут охотники* (добровольцы) князя Пронского. Ярослав Андреевич ведёт лестницы. Князь Холмский держит внешнее кольцо… если у Ибрагима остались друзья в степи, встретить их должен он, а не наши спины. Резервные сотни стоят и ждут, когда ворота отроются.

Разошлись быстро. Я остался у рва и смотрел на пролом и баррикаду за ним. Телеги, брёвна, мешки с землёй. И тюфяки. Вот тюфяки меня и заботили больше всего. Дальность у них смешная, точность ещё смешнее, но каменный дроб плотный строй сильно покосит.

Ко мне подошёл Семён. Я молча показал ему на Ивана… князь стоял поодаль, у коновязи, в кольчуге. Показал и добавил два пальца к своим глазам. Следи, мол, в оба.

Семён кивнул.

И тут меня тронули за локоть.

— Возьми меня с собой, — попросила меня Ива.

— Куда? — спросил я, хотя прекрасно понял куда.

— В бой.

— Нет.

— Дмитрий…

— Нет, — повторил я. — Рано тебе в городской штурм. Это не поле, Ива. В поле ты врага видишь. А в городе стрела прилетает из окна, из-за забора, с крыши… и плевать ей, сколько лет ты тренировалась и как метко стреляешь. Будешь при Иване. Это тоже служба, и поважней многих.

Она надулась. Но не сильно… сама всё понимала, просто попробовать была обязана. А вот Иван, услышав наш разговор, откровенно повеселел. Даже плечи расправил. Ну да, конечно. Одно дело, когда тебя, Великого князя, держат в тылу одного. И совсем другое, когда рядом в тылу держат её.

— Пойдём, — буркнула Ива и пошла к Ивану. — Будем смотреть, как взрослые воюют.

* * *

Солнце только оторвалось от горизонта, когда я махнул рукой.

— Гуляй-города, ПОШЛИ!

Заскрипели оси. Шесть коробов, каждый тягой в пять коней цугом, поползли через настилы. За ними, шагах в двадцати, двинулись пешцы. Я смотрел, как колонны накрываются щитами…

Казанцы ждать не стали.

Со стены и из-за баррикады ударили тюфяки. Далеко ударили, с перепугу, и первые снопы дроба легли с недолётом, взбив фонтаны земли перед коробами. Камни простучали по передним стенкам гуляй-городов, как град по крыше.

— Идём, идём! — орали сотники. — Не встава-ать!

Второй залп лёг лучше. Я видел в трубу, как сноп каменного дроба накрыл край колонны владимирцев… там, где черепаха на кочке разошлась и между щитами открылась щель. Двоих снесло сразу. Но строй тут же сомкнулся и пополз дальше.

— Рыси! — крикнул я. — По баррикаде и по тюфякам… ОГОНЬ!

— БАХ! БАХ! БАХ! — двадцать стволов с наших позиций громыхнули вразнобой, и над полем поплыл пороховой дым.

Ядра пошли в пролом, и баррикада вздрогнула. Телега в её середине подпрыгнула и развалилась, брёвна раскатились, из-за вала долетел многоголосый вой.

Гуляй-города тем временем доползли на свои двести шагов и встали. Расчёты внутри уже работали. Из амбразур высунулись стволы, и короба окутались дымом.

— БАХ-БАХ! — били они парами, в упор, прямой наводкой.

Подъехали дальше и вскоре заработали арбалетчики. Из бойниц с раструбом, залпами, по команде. Стена напротив коробов будто облысела… только что между зубцов мелькали шлемы и луки, и вот уже никого. Кто высовывался пустить стрелу, получал три-четыре болта разом. Через полчаса казанские лучники стреляли уже не целясь, вслепую, задирая луки из-за зубцов. Стрелы сыпались на щиты пешцев дождём…

Баррикаду разбирали ядрами часа два. Слой за слоем, как я и приказывал… сначала верх, где сидели стрелки, потом середину. Когда за проломом вместо вала осталась груда битого дерева вперемешку с телами, я опустил трубу.

— Орудиям… СТОЙ! Лестницы к стене! Пронский… охотники в пролом! С БОГОМ, ВОИНЫ!

Взревели рога. От коробов к стене рванули десятки с лестницами, и я снова поднял трубу.

Лестницы встали и по ним быстро полезли воины. Со стены на их головы полетели камни… но арбалетчики свой хлеб ели не даром и держали зубцы под таким огнём, что высунуться казанцам было крайне сложно. Первый… вылез, второй, десятый… у башни закипела рубка.

А потом в пролом уже стали втягиваться охотники Пронского. Через груды брёвен, через тела, под щитами. Их встречали копьями, смяли наш первый десяток… и захлебнулись, потому что за первым десятком шёл второй, а за ним сотня.

К полудню стена была наша. Вся, от башни до башни.

Дальше начался город.

Казань не сдалась со стеной. Каждый двор за глухим забором оказывался маленькой крепостью, и брать его приходилось как крепость. Лучники сидели на плоских крышах, на сеновалах, в оконцах под самыми стрехами. Били в спину, били сверху, били из щелей. Улицы перегораживали телегами и брёвнами, и за каждым таким завалом ждали копейщики.

Я запретил жечь. Город был призом, а ветер в тот день дул сильный… подпали одну усадьбу, и через час будешь штурмовать пепелище вместо ханства. Поэтому работали руками и гранатами.

Тактику штурма отработали быстро… буквально на ходу. Десяток встаёт у двора. Двое с топорами высаживают ворота или ломают забор. Внутрь, не заходя, летит граната.

— Бах!

И только потом, через дым, идут щиты. Если из дома стреляют, граната летит в окно. Дорого, конечно… но каждая граната, по моим прикидкам, экономила две-три наших жизни, а такой курс обмена меня устраивал полностью.

Хуже всего были минареты и высокие дома у площадей. Оттуда стрелки доставали далеко, и снять их было нечем… арбалетный болт под таким углом шёл плохо. Пришлось подтаскивать в город трофейные тюфяки и садить дробом по верхушкам.

Помогало.

К вечеру первого дня мы держали примерно треть посада, надвратную башню и сами ворота… их взяли изнутри охотники Пронского, вырезав караул, и распахнули. Через ворота я начал вводить свежие сотни, потому что те, кто дрался с рассвета, уже держались на одном упрямстве. Сам я встал там же, у ворот. Место было узловое… сюда стекались донесения, отсюда уходили резервы, здесь же посадили перевязочный пункт для тех, кого нельзя было тащить за ров.

И именно сюда, ближе к закату, Ибрагим бросил свою конницу.

Чего-то подобного я ожидал.

Из улицы, что выходила к воротной площади, выплеснулась конная лава. На глаз, сотен пять. Впереди, под зелёным бунчуком, всадник в пластинчатом доспехе поверх халата.

— «Ибрагим, сам пожаловал», — узнал я его.