Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах Страница 38

— Эй. Что случилось?

Она вздрогнула, резко подняла голову. Заплаканное лицо, покрасневший нос, по щекам размазаны слёзы вперемешку с пылью. Лет четырнадцать на вид — совсем ребёнок.

— Н-ничего… — прошептала она, отворачиваясь.

— Ну как «ничего». — Я кивнул на грязное месиво. — Торт пострадал сильно.

Мой спокойный тон её не успокоил — вызвал новую волну слёз. Она снова посмотрела на коробку, и губы задрожали.

— О-он упал! Я не хотела, честное слово! К бабушке несла… У неё сегодня семьдесят лет. Коллеги со школы должны прийти — она раньше учительницей была. Бабушка почти слепая, к ней редко кто заходит, а сегодня она так ждала! Я деньги собирала… это был самый главный сюрприз. Она так любит сладкое, говорит, что крем напоминает ей детство… А я поскользнулась. Тут лёд под снегом. И нога… нога так болит…

Она схватилась за щиколотку правой ноги, сморщившись.

— Поскользнулась, значит. Ногу растянула. А торт…

— Торт… — она всхлипнула с ужасом. — Я испортила бабушке праздник. Единственный праздник за столько лет! Бабушка же не увидит, что торт грязный, она же слепая! Я… я думала, может, можно… обтереть его?

Она с надеждой, граничащей с безумием, посмотрела на меня. В её глазах я увидел готовность собирать этот грязный крем руками, лишь бы не разрушать иллюзию праздника.

Эта мысль ударила меня сильно.

Принести слепой женщине грязный торт — потому что другого нет. Это было так отчаянно, так по-детски наивно и так бесконечно грустно, что я почувствовал, как у меня самого защипало в носу.

Я молча взял коробку из снега, приподнял крышку. Бисквит пополам со льдом. Крем в мелком сером крошеве. Это не спасти. Ни обтереть, ни отскрести, никак.

Я смотрел на месиво, и в голове быстро, привычно шёл расчёт — тот самый, за который когда-то меня кормила биржа. Пятнадцать рублей. Торт в «Даурии» с розами — рублей пять-шесть, если повезёт. Минус треть от всего, что я вкалывал две недели. Минус витамины, которую я сам себе назначил в список. Минус дорога на репетитора, если найду. Минус то, минус это.

Рационально — пройти мимо.

Я поднял глаза. Она смотрела на меня — не с надеждой уже, а с тем терпеливым ожиданием, с каким дети смотрят на взрослых, от которых ничего хорошего не ждут и на которых всё-таки надеются. Смотрят, потому что больше не на кого.

— Значит, бабушка слепая? И любит крем?

— Да… — она кивнула, не сводя с меня глаз. Так наивно и с надеждой.

— План меняется. Где ты живёшь?

— В Южном… — она улыбнулась сквозь слёзы.

— Во, соседи. Короче, сиди здесь. И на, держи. Подарок.

Я протянул ей «Птичье молоко».

— Не надо! — она испуганно спрятала руки.

— Надо. И жди меня. Где ты торт покупала?

Она смотрела на меня огромными глазами в пол-лица.

— Э-это мне? — прошептала она. — Но оно же дорогое! У меня нет денег…

— Денег не надо, — я вложил коробку ей в руки. — Считай, это подарок твоей бабушке на семьдесят лет.

Она сжала коробку двумя руками, как будто боялась, что я передумаю и заберу обратно. И, может быть, правильно боялась — часть меня действительно ещё торговалась.

Я встал, отряхнул колено от снега и пошёл наверх по склону.

«Даурия» была на том же спуске, только выше, за углом. Я рванул наверх, один раз чуть не ушёл в шпагат на гололёде, выровнялся за какую-то пожилую женщину, извинился уже на бегу. Дыхание сбилось быстро — наверх бежать по гололеду это то еще испытание. Отлично.

В кондитерском отделе торты стояли под стеклом, как экспонаты в музее. Очередь — человек десять. У меня минут пятнадцать на всё про всё, не больше: девочка там одна, на морозе, с больной ногой. Если она начнёт замерзать всерьёз — ей будет плохо.

Я встал в хвост и сразу почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от очереди. От понимания, что сейчас придётся просить. Я — взрослый мужик, который полжизни решал вопросы звонком и деньгами, — сейчас должен стоять в хвосте у советской продавщицы и уговаривать её пропустить меня вперёд. Это была та самая мелочь, которую внутренний Игорь Дмитриевич не переваривал сильнее всего: беспомощность бытового человека.

Но выбора не было.

Я простоял минуты две, потом решился. Пробился к прилавку — не нагло, боком, извиняющимся шагом.

— Девушка. Мне очень нужно. Торт. Самый хороший. Пожалуйста.

Продавщица — лет сорок, халат, причёска-башня, губы в красной помаде — даже не подняла глаз.

— Как все, так и ты. Отойди, не мешай работать.

— Там ребёнок на улице. С растяжением. Торт уронила, бабушке семьдесят лет сегодня. Я быстро — деньги уже в руке.

— Я сказала: как все. Встань в очередь.

За спиной сразу загудели. «Совсем оборзели». «Ишь ты, шустрый». «Все сюда с историями, послушать — у всех бабушка помирает». Очередь закрылась, как ворота.

У меня дёрнулось внутри. Та старая, привычная реакция — сейчас я вам тут расскажу, кто кому и что должен. Я её поймал за шиворот и придержал. Не здесь. Не сейчас.

— Я понимаю, — сказал я очереди тихо, не поворачиваясь. — Я правда понимаю, что у каждого своё. Я бы не лез, если б не ребёнок.

— Какой ещё ребёнок, — буркнули сзади.

И тут женщина в ушанке — та, мимо которой я летел по гололёду на подходе, — вдруг подала голос.

— Я видела. На Карла Маркса, у спуска. Девочка сидит, плачет, торт разбитый. Я сама прошла. — Она замолчала на секунду.

Очередь как-то разом замолчала. Это сильнее всех аргументов — когда взрослый человек при всех говорит «стыдно».

Продавщица наконец подняла глаза. Посмотрела на меня не добрее, но внимательнее.

— Какой брать будешь?

— Вот этот. С розами.

— Пять восемьдесят.

Я отдал деньги. Руки не дрожали, но пальцы были холодные — не от мороза, от напряжения. Почти половины моих пятнадцати рублей не стало в одну секунду.

— Спасибо, — сказал я ей. Потом повернулся, посмотрел на женщину в ушанке. — И вам.

Она коротко кивнула, не улыбнувшись. И отвела глаза.

Я вышел из магазина с новой коробкой под мышкой. Две минуты спустя уже спускался обратно к Кате — аккуратно, не бегом, потому что уронить сейчас второй торт было