Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе Страница 37

Поручик нахмурился.

— Князь Орбелиани, Его Высочество не принимает документов без предварительной записи.

— Это не документ, — Орбелиани усмехнулся. — Это — информация. Важная информация. О деятельности князя Липартиани. О том, что он сепаратист. О том, что он шпион. О том, что он развращает Тифлис.

Поручик колебался.

— Князь, я не могу...

— Передайте, — Орбелиани посмотрел на него холодно. — И скажите Его Высочеству: если он хочет увидеть правду — пусть посмотрит на этот театр. Своими глазами.

Он развернулся и ушёл в темноту.

Поручик остался стоять с конвертом в руке. Потом медленно сунул его в карман.

На следующий день, утром, Николай Константинович влетел в манеж.

Он был взъерошен, в мундире нараспашку, с глазами, в которых горел тот самый огонь, который бывает у человека, увидевшего опасность.

— Сандро! — крикнул он с порога. — Ольга! Срочно!

Сандро стоял на сцене, смотрел, как рабочие устанавливают новые светильники. Он обернулся, посмотрел на Николая.

— Ваше Высочество, что случилось?

— Цесаревич здесь, — Николай подошёл, тяжело дыша. — Он приехал вчера вечером. И он не похож на меня. Он консерватор. Гигант. Человек долга. И он не доверяет мне.

Сандро приподнял бровь.

— Откуда вы знаете?

— Волков, — Николай усмехнулся. — Он пришёл ко мне утром. Сказал: "Ваше Высочество, Цесаревич хочет увидеть театр. Завтра".

Сандро медленно кивнул.

— Понятно.

— Нет, князь, не понятно, — Николай посмотрел на него серьёзно. — Ты не понимаешь. Цесаревич — это не я. Я безумец. Я вижу будущее. А он — он видит угрозу везде. И если Орбелиани шепнул ему на ухо то, что я думаю...

— Что вы думаете? — тихо спросила Ольга, которая подошла из коридора.

— Что Орбелиани передал ему досье, — Николай посмотрел на неё. — С доказательствами сепаратизма. Шпионажа. Разврата. Завтра Цесаревич придёт сюда. И если он увидит то, что хочет увидеть Орбелиани — манеж опечатают жандармы. А князь Липартиани окажется в крепости.

В манеже повисла тишина.

Ольга медленно подошла к Сандро. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах горел тот самый огонь, который бывает у человека, принявшего решение.

— Князь, — тихо сказала она. — Что мы делаем?

Сандро молчал. Он смотрел на сцену, на светильники, на генератор, который гудел в подвале. Он думал.

Потом тихо сказал:

— Мы показываем ему не развлечение. Мы показываем ему Империю.

Николай приподнял бровь.

— Что вы имеете в виду?

— Мы меняем репертуар, — Сандро повернулся к нему. — Никакого "Призрака". Никакого "Нотр-Дама". Это слишком мистично. Слишком бунтарски. Цесаревич увидит в этом угрозу.

— Тогда что?

— "Юнона и Авось", — коротко сказал Сандро. — Это патриотизм. Это жертвенность. Это верность. Это то, что Цесаревич хочет увидеть.

Ольга кивнула.

— Хорошо. Но как мы покажем это так, чтобы он не увидел угрозу?

— Электрический свет, — Сандро посмотрел на генератор. — Мы используем генератор не для фокусов. Мы используем его для создания торжественного сияния. Сияния Империи.

Николай усмехнулся.

— Вы гений, князь.

— Я антрепренёр, — Сандро усмехнулся в ответ. — Моя работа — видеть возможности.

Они работали всю ночь.

Сандро переписывал режиссуру "Юноны". Он убирал всё, что могло показаться Цесаревичу бунтарским. Он оставлял только то, что показывало величие Империи, жертвенность, верность.

Мариам репетировала финал. Сандро подошёл к ней, посмотрел в глаза.

— Мариам, — тихо сказал он. — В этот раз ты не просто Кончита. Ты — верность, которая держит эту Империю. Ты — женщина, которая ждала тридцать лет. Ты — символ того, что Империя стоит на женщинах, которые верят.

Мариам кивнула.

— Я поняла, князь.

Георгий репетировал Феба. Сандро подошёл к нему.

— Георгий, — тихо сказал он. — В этот раз ты не просто офицер. Ты — Империя. Ты — сила, которая защищает эту землю. Ты — то, за что Кончита ждала тридцать лет.

Георгий кивнул.

— Я понял, князь.

Рабочие устанавливали новые светильники. Генератор гудел в подвале. Провода расходились по всему манежу, к сцене, к ложам, к залу.

Сандро стоял в центре, смотрел, как всё это собирается воедино.

— Завтра, — тихо сказал он. — Завтра мы покажем ему Империю.

Суд Империи.

Вечер опустился на Тифлис, но манеж сиял, как никогда.

У входа стояли не просто фонари — Васо-Кастет распорядился, и теперь весь проспект был освещён электрическим светом. Это было первое испытание генератора Сименса, и оно прошло успешно. Белый, ослепительный свет лился из светильников, превращая ночь в день.

Кареты подъезжали одна за другой. Но это был не обычный вечер. Это был вечер, когда в Тифлисе решалась судьба.

В центральной ложе сидел Цесаревич Александр Александрович.

Он был мрачен. Его тяжёлое лицо оставалось непроницаемым, глаза — холодными, оценивающими. Рядом с ним сидела Ольга Фёдоровна — спокойная, бесстрастная, но Волков, стоявший в тени, видел: её пальцы впились в подлокотник так сильно, что побелели костяшки.

Рядом с Цесаревичем сидел Михаил Николаевич. Напротив — Николай Константинович, с той самой лёгкой улыбкой, которая бывала у него, когда он чувствовал себя в своей стихии.

Волков стоял в партере, в третьем ряду. Он пришёл не как зритель. Он пришёл как человек, который знал: сейчас решается всё.

В тени коридора, за дверью ложи, стоял князь Орбелиани. Он ждал. Он ждал, когда Цесаревич увидит то, что он хотел показать. Он ждал, когда манеж опечатают, а Липартиани арестуют.

Занавес поднялся.

И зал замер.

На сцене вышел Резанов — Сандро в мундире русского морского офицера. Но это был не тот Резанов, что в обычные вечера. Это был Резанов-патриот. Резанов-жертва. Резанов-символ.

И он запел.

Его голос — глубокий, бархатный, с той самой хрипотцой — ударил по залу, как волна. Но теперь в нём не