Колдуны - Фигль-Мигль Страница 37

С воцарением Александра Третьего для него всё было кончено. Царь не был мстителен, но он никогда не забывал.

Умирал он неспокойно. Графиня Елена, его жена, прочно попавшая в сети пашковщины, немало, говорят, его мучила, заставляя, уже обессилевшего, читать вслух «благочестивые» книги. (Что пашковцы считали благочестивым? Люди высшего общества, не знающие ни своей церкви, ни своего народа, заражённые духом самого узкого сектантства, ругались над иконами, обрядами, духовенством и самим крестом; разносили своё учение в невежественной среде, которую вообще нетрудно смутить баснями.)

12

– Что ты блеешь! Что ты мне очки втираешь! Шпербер никогда не станет заигрывать с настоящими левыми, это непроходная карта!

«Непроходная пешка. Так они небось и не знали, что ими играют».

– Он с ними и не заигрывал. Он их использовал.

– Ты это видел?

– Я видел, как нас едва не убили.

– Говори, щенок, это он тебя подучил? Небрат велел скроить комедию?

«Вася, спокойствие! Он тебя покалечит, если начнёшь вырываться!»

– Я не щенок! Не трясите меня! Я ничего не сделал!

– Вот именно! Зачем Небрату коммунисты? Зачем коммунистам на тебя нападать? Зачем?

«Скажи-ка ему про гаражи».

– Я не знаю зачем! Может, он переворот готовит! У него оружие в гараже!

«Но почему сразу оружие? Мы не знаем, что там».

«И какая тогда разница? Как-то глупо говорить, что там кокаин для широких масс. На оружие он точно клюнет».

– Ты больной? Шпербер ничего не будет держать в своём гараже опаснее зубочистки.

– Не в своём. Мутные гаражи на Охте. Он с лета там крутится. Не трясите меня.

– Я тебя сейчас так потрясу, что мозги вытряхну. Ты ими всё равно не пользуешься.

«Не позволяй ему себя унижать. Протестуй кротко и с достоинством».

– Вы сами знаете, что Аркадий Иванович ничего не делает просто так!

– …Ну хорошо, допустим. Небрат собирает оружие… мутит с пролетариатом… Ты сам-то себя слышишь? Ты знаешь, как такие вещи делаются?

– Не знаю.

– Ну так иди и разузнай.

– Как?

– Познакомься с этими людьми, идиот. У тебя «Искра» через дорогу.

– …Те левые – не такие.

– Начни с таких, тупица. Их проще облапошить.

– Прекратите меня обзывать!

– Беги пожалуйся!

– …Кому?

– Дошло наконец! Тебе некому жаловаться. Вместо каши съем – никто не пикнет. Даже ты сам.

«Скажи ему, что издеваться над беззащитным – сомнительная доблесть. И не даёт настоящего удовлетворения».

– Такому, как вы, очень легко обидеть такого, как я.

– Ага! Ещё заплачь, сирота казанская. Ты думаешь, я не знаю, как с вашей троицей носятся? Фомин, дурень, на последнем совещании целую речь сказал: пришли, дескать, молодые, неиспорченные; светлое будущее российской бюрократии. Под его мудрым руководством горы свернут! Подразумевалось, понятно, что он и сам молодой и чистый.

«Это в высшей степени нелогично. Он же начал с того, что за тебя некому заступиться».

«Константин Петрович, это что, наша главная сейчас проблема?»

– Я посмотрю, как этот молодой и чистый впереди всех старых и грязных побежит, когда придут тебя закапывать.

– Да что я такого сделал, чтобы меня закопали?

– По клоку разорвут!

– Это не я!!!

– …Что не ты?

– Всё!

«Вася, замолчи. Он тебя и не слышит, и не хочет слушать. А что до пустых угроз – »

«Никакие они не пустые! Ему же что избить, что убить – только от следователя и узнает, что это было. Если, конечно, попадётся».

«Шум, гам и всякий срам».

«И что это должно означать?»

– В глаза мне смотри!

– Зачем?

– …

13

План планом, говорил Плеве, а жизнь жизнью.

В битве титанов Фомин проиграл, но и наши враги приобрели не много. Теперь не ревизоры Комиссии ездили в область, а Власов и ему подобные вызывались в город давать объяснения. Ревизия явно превращалась в фарс, но областные чиновники были глубоко унижены; кто же в таком случае потерял лицо?

Чем лучше узнавал я Евгения Петровича Фомина, тем тяжелее вздыхал. Это был начальник из числа тех, за кого работают подчинённые – если ему посчастливилось иметь способных и работящих подчинённых. (Говорю иметь, а не найти. Только чудом и Промыслом рядом с ним оказывались люди, способные дать направление его безусловному напору и горячительным мыслям.) Я желал над Васей спокойного, весёлого, сытого – прочного человека, с энергией прочной и благодушной посредственности, и Фомин ближе всех подходил к этому идеалу, но и его изнутри что-то глодало. Он жался, жаловался – как будто постоянно был обут не по ноге. Была это тайная неуверенность в себе, тайное подозрение, что всё, что он делает, выходит кривым боком; зуд самолюбия, которое он не знал, как утолить, и не умел обуздывать, – но Евгению Петровичу не удавалось надолго сохранить равновесие. Вместе с ним балансировала на грани и его карьера.

Мы тем временем искали пути в редакцию «Искры».

Я уверен, что её держащиеся в тени владельцы (кукловоды, которых Шаховская с таким удивлением обнаружила в списке учредителей) были накоротке со многими чиновными, но было бы странно идти к Фомину за рекомендацией. Просить о посредничестве Бисмарка (в ипостаси Бакунина) Вася отказался. Поскольку весь служилый люд квартала обедал в двух-трёх всем известных заведениях, оставалось тщательно подстроенное случайное знакомство с мелкой редакционной сошкой или сочувствующими, но подстраивать не пришлось. Знакомство вышло действительно случайным: по дороге со службы Вася с моей подачи засмотрелся на двух активисток, разгружавших пришедшую со склада или типографии машину.

Я уверен только в числительном. Две (девчонки? воительницы-девы? клоунессы?) на краю тротуара складывали обёрнутые крафтовой бумагой пачки журналов в правильный куб. Одна была наголо – тифозных так не стригут! – обрита, волосы другой, маленькой и тощей – кожа да кости, не во что греху вцепиться, – были выкрашены в ненатуральные красный и белый цвета. Они работали молча и слаженно, почти не переглядываясь: два существа в ярких курточках и высоких сапогах. В них была холодная птичья отстранённость.

– Чего стоим? – распорядилось существо с волосами. – Помогаем.

Вася, кряхтя, помог перетащить журналы на четвёртый этаж. В благодарность ему предложили чаю.

– Сигаретка, – сказала разноцветная, ставя на стол чашки и тарелку с пряниками.

– Не курю, – сказал Вася.

– Я тоже. Это моё погоняло.

– И какой в нём смысл?

– Глубокий. Это постирония. Я не курю, но называю себя Сигареткой, наш главный редактор в гробу видел пролетариат, но считает себя марксистом, Петрова вот здесь придумывает себе каждый день новую фамилию, но никому её не говорит. Да, Петрова?

– Нет. – Существо без волос флегматично встряхнуло, расправило и сложило полотенце. – Я по паспорту Петрова, – пояснила она для Васи.

– Да? – сказал Вася. – Очень хорошо. Понимаю.

– Нет, ты не понимаешь. – Сигаретка стала разливать бледный чай. – Ты всего лишь подлаживаешься к ситуации. Кстати, зачем?

– Из вежливости. – Вася принюхался. – Это что за трава?

– Смесь всего понемногу. Сбор для промозглой осени. Пей, полезно.

– А вы здесь все марксисты?

Сигаретка избоченилась.

– Я не марксистка. Я квир-анархистка.

– Что такое квир-анархизм?

– Я никогда ничего не придумываю, – сказала Петрова.

У Петровой был очень большой рот, большой нос и раскосые глаза.