Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей Страница 34

его фамилия — Водзименский. Оказалось, у его матери было много детей, муж погиб на фронте, и женщина сама отправила сына побираться на станцию Нижняя Лепетиха, чтобы дома осталось на один рот меньше. Мы этого не знали, а сам Лёнька сознательно промолчал про мать и соврал, что не помнит фамилию.

Мой взрослый разум понимал этого пацана: там, на станции, он просчитал шансы на выживание. В детском доме, да ещё под моим покровительством и защитой нашей мамы, ему было в сто раз лучше, безопаснее и сытнее, чем с родной матерью. Повезло, что его всё же оставили в детском доме. Это была обычная практика, когда детей сдавали на воспитание государству при живой матери.

Перед самым отъездом Лёнька крепко обнял сначала маму Нину, потом Пашку. До меня дошёл последним.

— Валя… ты ведь меня не забудешь?

— Не забуду, — ответил я. — И ты нас не забывай.

— А ты… приезжай потом.

Я только молча пожал ему руку. Мы оба понимали, что никаких «потом», скорее всего, не будет. Баба Лиза поправила на мальчишке шапку и, с трудом сдерживая слёзы, произнесла:

— Береги маму. Она у тебя одна.

Лёнька опустил голову и едва слышно ответил:

— Постараюсь…

Машина тронулась, поднимая холодную степную пыль.

Машину из Серогоз нам выделили из РОНО — чиновники явно торопились поскорее выставить неудобную правдоискательницу за пределы района. В качестве компенсации маме пообещали, что на новом месте назначения будет полноценная школа-десятилетка, где сможет продолжить учёбу Пашка.

Лёнька Водзименский оставался стоять у саманного забора в нашей синей шерстяной матроске, неловко вытирая рукавом глаза. Мы снова возвращались в полную неизвестность колёсной жизни, но мамина совесть была чиста, она сделала всё, что смогла.

* * *

* Реальный факт, реальные события, реальное имя — Белла Михайловна.

Из моих личных изысканий по архивам. Письмо Нины «куда-то там» всё же сработало. И привело к экстренной ревизии детдома осенью 1945 года. В результате этой проверки руководство было отстранено, а учреждение передали новому директору — фронтовику Жданову Ивану Никифоровичу (он руководил детским домом с 1945 по 1951 гг.).

Глава 13

Снова мы плыли по Днепру. Стоял серый, промозглый ноябрь. От чёрной речной воды тянуло таким холодом, что хотелось поглубже втянуть голову в воротник. Ветер резал лицо, на палубе пахло гарью и сырым углём, а по берегам то и дело мелькали обгорелые остовы барж, разбитых ещё при отступлении.

На одной из станций из-за транспортного хаоса, забитых эшелонов и вечной нехватки угля нам пришлось просидеть почти двое суток. Ночевать определили в местный клуб железнодорожников.

Огромные окна были наглухо заколочены досками и листами фанеры, а само здание временно превратили в проверочно-фильтрационный пункт для репатриированных граждан. Их как раз тысячами возвращали с запада товарными эшелонами.

Официально всё выглядело торжественно. Из хрипящего репродуктора, прикрученного к столбу у входа, без конца гремели марши, диктор читал передовицы «Правды» о возвращении на Родину советских людей, угнанных на принудительные работы в Германию. По радио обещали заботу государства, хлеб, помощь и новую счастливую жизнь.

Внутри всё выглядело совсем не так, как в газетных строчках. Просторный зрительный зал бывшего клуба был заставлен длинными рядами железных коек. Между ними едва оставались узкие проходы. Сцена, на которой когда-то выступала художественная самодеятельность, теперь была завалена тюками, чемоданами и узлами.

В душном, натопленном помещении стоял тяжёлый запах хорошего мыла, пудры, духов и младенческой присыпки. Повсюду сидели молодые, сытые девчонки с грудными детьми или чуть постарше, рождёнными там, в Германии, от немцев солдат, а то и офицеров. Гладкие, ухоженные, в добротных заграничных вещах, шерстяных кофтах и шёлковых платках, девицы лениво обсуждали между собой… диатез у своих младенцев. Капризничали, требовали у дежурного офицера кипятку и чистого белья.

Я смотрел на всё это с гнетущим чувством. У меня за всю войну никакого диатеза сроду не бывало — просто потому, что яблочного сока и белого сахара я в глаза не видел. У моей семьи была пустая, серая мамалыга да горький бочковой рассол, в котором плавали дохлые крысы. Моя кожа знала только чесотку и цыпки от холода. Но я молчал. Не мне их судить.

Из прошлых — точнее, будущих — книг и воспоминаний, которые мне доводилось читать, я помнил, как в сорок втором угоняли молодёжь в Германию. В памяти всплывали рассказы о непосильной работе на заводах «Крупп», о концлагерях, колючей проволоке и о том, каким чудом было просто выжить. Многие возвращались домой живыми скелетами.

Поэтому увиденное в клубе никак не укладывалось у меня в голове. Эти «мадамы» не походили на тех измученных людей.

Рядом с нашими стояли койки двух пожилых евреев, чудом переживших оккупацию. Вечером, когда клуб понемногу затих и лишь негромко покашливали люди да плакали младенцы, они вполголоса начали рассказывать маме и бабе Лизе о том, что пришлось пережить.

Бабушка, едва услышав первые страшные слова, сразу согнала меня с места.

— Валька, ну-ка пойди к Павлу. Нечего тебе тут уши греть. Марш отсюда!

Но кое-что я услышал.

Старик рассказывал, как осенью сорок первого всю их общину погнали под конвоем к большому противотанковому рву на окраине города. Как среди охранников оказались не только немцы, но и местные полицаи — люди, которых они знали по именам, с которыми ещё недавно здоровались на улице. Как перед расстрелом людей заставляли раздеваться, складывая одежду в отдельные кучи.

Старик выжил лишь потому, что упал на секунду раньше выстрела, увлечённый на дно телом убитого соседа, и пролежал под трупами до самой темноты, захлёбываясь чужой кровью.

Дальше я уже не слушал. Вернее, меня действительно увел Павел.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Перед глазами стояли то лица репатриированных женщин, то иссохшее лицо старика, спокойно, почти без выражения рассказывавшего о смерти всей своей семьи.

Снова я вспоминал Нижние Серогозы, Беллу Михайловну и её подельников. Ведь они тоже пережили оккупацию, тоже каждый день видели чужое горе и смерть. Но дорвавшись до распределения дефицитного сукна, американской тушёнки и других детдомовских запасов, без зазрения совести гребли всё под себя. Видимо, война не только калечила тела — она выворачивала наизнанку человеческие души, и далеко не каждый после неё оставался человеком.

К новому месту назначения добрались глухой ночью. Когда рассвело, мы увидели, что на крошечной станции остались абсолютно одни — вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась ледяная степь. До детского дома, куда маму определили