Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов Страница 34

авторов: В медную трубку помещали специально подготовленный трут. В качестве материала брали то, что хорошо ловит искру и долго тлеет: обожжённую льняную ткань, высушенный гриб-трутовик (его иногда специально проваривали в воде с толчёным углём, чтобы лучше расслаивался и ловил искры), сухую паклю, хлопковую ткань или даже опалённую верёвку. Иногда внутрь закладывали небольшой фитиль. Такой трут мог тлеть от 10 до 14 часов — при условии, что трут был хорошо подготовлен)

— … не иначе как с Божьей помощью раздул на скаку, запалил фитиль и кинул под ноги передним коням. Рвануло, да так удачно, что одного вместе с конём в кувырок, у второго конь понёс, и седока о сук приложило. Арбалет, взведённый у седла, висел… ну я и обернулся, выцелил и третий сполз. Осталось двое.

— Двое на одного раненого, — заметил Ратмир. — Весёлый расклад.

— Куда уж веселей, — ворчливым тоном произнёс Богдан. — Сабли нет, плечо горит, кровь по спине течёт. Короткое копьё у седла оставалось… В общем, я развернулся. Сошлись. Первый глупым был, и раскрылся. Я ему в грудь ударил, под ключицу. Второго конём сбил, он ногу в стремени вывернул и подняться уже не смог. Его я взял живым, правда, при падении он ногу сломал, да так, что кость ногу порвала.

Он замолчал и все ждали продолжения.

— И? — не выдержал Бледный.

— Костёр развёл. Спрашивал… кто такой, и кто послал. — Богдан повертел чарку. — Не мастер я в этих делах. Глав бы разговорил, а я по-простому, калёным железом. Он выл, молил, а твердил одно — приказ Великой княгини. Приказ Великой княгини, и всё тут. Спрашиваю, кто приказ передал? Ответил, что сотник ихний. Имени не назвал. Чей сотник тоже не назвал. То ли не знал, то ли крепче меня оказался. К утру помер. Крови из него много вышло, я перетягивал, да что толку. — Он поднял глаза. — Вот всё, что я добыл. Прости, Григорий Осипович. Больше не сумел.

— Ты живым доехал и детей довёз, — сказал Григорий. — Остальное приложится.

— ВОТ! — Бледный хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чарки. — Вот тебе и правда! Приказ княгини! Из живого человека под калёным железом её имя выходило! Чего ещё твоему сыну надобно⁈

— Пленный знал то, что ему сказали, — ответил Григорий. — Именем княгини можно отдать любой приказ. Ты сам, князь, сколько раз говорил людям «волей Великого князя», когда князь про то знать не знал?

Бледный открыл рот, желая возразить, но тут же закрыл.

— Бывало, — буркнул он.

— Вот и им… бывало. Тот, кто это устроил, всё рассчитал, чтобы ты сейчас сидел здесь с пятью тысячами и рвался на Москву. Чтобы Дмитрий бросил Казань и повёл полки следом. Подумай, кому это на руку? — Григорий помолчал. — Дмитрий просит у тебя одного… не делай за врагов их работу.

Бледный долго молчал. Дважды порывался что-то сказать и дважды передумывал.

— Детей я забираю, — произнёс он. — Это без разговоров.

— А войско?

— Войско… — Князь потёр лицо ладонями. — Войско под Нижним размещу и буду ждать вестей. — Он глянул на Григория исподлобья. — Но, если выяснится, что это она… никакой зять меня не удержит.

* * *

Нижний Новгород.

Софья.

Ольга после того, как отец Дмитрия Строганова всколыхнул «незатянувшеюся рану» всю ночь плакала. Софья сидела рядом, успокаивала и пыталась вбить одну простую мысль. Надо это остановить!

Наконец, когда Ольга уснула, Софья поправила одеяло и ушла к себе.

Алёну ей было жалко по-настоящему. Та, единственная на её памяти, ни с кем не играла в игры и говорила, что думала, смеялась, когда смешно, и любила своего кузнеца-воеводу без всякого расчёта. Таких мало и, как правило, таких первыми забирает эта земля.

Но одновременно… поверх жалости она понимала, что не время сидеть на попе ровно. Старый Виссарион вбил ей это в Риме накрепко. Приговаривая, что такие тоже долго не живут.

Расклад был простой. Свёкор ведёт к Москве пять тысяч стариков и мальчишек. Дойдёт и его разобьют, и хорошо, если просто разобьют. Не дойдёт, и всё равно он останется в памяти мятежником, поднявшим полки на регента. И то и другое ложится пятном на весь дом Бледных. А в соседней горнице спит Екатерина. Два года девочке. Она была наречённой Великого князя Ивана. До венца ещё не меньше тринадцати лет… Но такими темпами ни о каком венце можно и не мечтать.

Этого Софья допустить не могла.

Днём, когда Ольга проснулась, Софья усадила её за письмо мужу. В нём была просьба не лить кровь, подумать, как это скажется на роде, и напомнила о живых внуках, которым нужен живой дед, а не голова на московском колу. Ольга писала сама, своей рукой, Софья лишь подсказывала слова… и эти слова должны были отозваться в сердце старика.

Три года у неё было понять за какие ниточки надо дёргать, чтобы получить того, что ей нужно.

Да… убедить тестя не поднимать знамёна у неё не получилось. Слишком сильно любил он свою дочь. К тому же тогда она поймала себя на мысли, что, если Строганов поведёт полки с Казани на Москву, то, возможно, и пусть это случится. С таким родичем, как Дмитрий, их род точно не удел не останется.

Но Дмитрий не стал этого делать… а значит у старшего Бледного нет шансов на успех.

Когда ночью Ольга уснула, Софья, подумав, решила, что надо садиться за второе письмо.

Мало ли, гнев Великой княгини будет очень сильным… тогда надо было подумать о себе и о дочери.

«Великой княгине Марии Борисовне…» — начала выводить она гусиным пером буквы.

Обтекаемые соболезнования о произошедшем, при этом ни слова упрёка, ни тени вопроса о вине. Скорбь об Алёне. И в конце заверение… женщины дома Бледных молятся о мире, а она, Софья, сделает всё, чтобы удержать мужчин от непоправимого. Мужчины горячи, писала она, горе туманит им головы. Но Господь и разум сильнее горя.

Дольше всего она выводила подпись. Она не стала писать в конце «жена Ярослава Бледного», нет…

Она подписалась иначе.

«Софья, мать Екатерины, наречённой Великого князя».

Дописав письмо, Софья тяжело вздохнула.

Империю Палеологов потеряли те, кто умел рубить. Но уцелели те, кто вовремя писал письма. А другие пали…

Письмо она