Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов Страница 34

— Это я могу, — он спрятал трубку в рукав. — Это, сударь, я очень даже могу.

Обратно через наплавной мост я ехал с пустой пазухой и со странным чувством. Может показаться, что нынче я проиграл. Общество не нашло оснований, бумага о том ляжет куда следует, и вскоре поползут слухи, что Салтыкова с его дудкой опозорили на Выборгской стороне. Слухи тут быстро распространяются.

Но я знал, что всё шло по плану. Потерпел мелкое поражение намеренно. Для того, чтобы потом выиграть решающую битву.

На заднем ряду во время заседания что-то писали. А в рукаве у одного упрямого старика ехала сейчас по палатам моя трубка.

План не рухнул. Наоборот.

Мои идеи получили распространение.

* * *

К Антону Ртищеву я поспел под вечер, когда над переулком за Фурштатской уже загустели сумерки.

Сегодня должен повториться приступ, как раз прошло три дня с прошлого, и я хотел застать самое начало. Мать встретила меня в передней той же свечой и тем же полушёпотом, но глаза у неё за эти два дня переменились. В них появилась надежда.

— Полегче ему, сударь, — заговорила она. — Со вчерашнего дня, как отвар ваш пить начал, совсем чуть-чуть, но полегче. И трясёт вроде не так люто. Али мне уж мерещится от радости?

— Не мерещится. Кора работает. Но чудес она творить не может. Всё по бумагам варится, как надо?

— По вашей бумаге, слово в слово. С часами над нею стоим, всё выверяем, — она помялась и всё-таки спросила о том, что мучило её, видно, не первую неделю. — Михаил Алексеевич, батюшка… А отчего она к нему привязалась, хворь эта? Другие в том же лагере стояли, а вернулись здоровы. За что ему-то напасть?

Вопрос был интересный. Возможно, обычное любопытство. А может, ей просто захотелось узнать, не наказал ли бог её сына за какие-либо прегрешения.

И тут я мог сказать ей правду, не всю, но правду, безо всякой лжи. Про эту болезнь я знал то, чего не знал в этом веке ни один лекарь.

— Присядьте, сударыня. В двух словах не скажешь, а знать вам полезно, вам за ним ещё ухаживать.

Она села на краешек стула, сложив руки, как прилежная ученица.

— Хворь эта, — начал я, — родится не от простуды и не от дурного глаза. Родится она от болотных мест. Слыхали, поди, что дурной болотный воздух здоровью вредит?

— Как не слыхать! Оттого и говорят, у болота селиться — грех.

— Вот. Народ приметил верно, а причину назвал не ту. Не воздух виноват, — я чуть было не сказал ей про комаров и осёкся. Правда про комара, переносящего заразу из крови в кровь, в этом веке звучала бы бредом хуже болотного духа, её открыли много позже. Пришлось дать половину правды, ту, что она могла принять. — Виновата сырость болотная, гнилая. Кто у болота в летнюю пору стоит, того эта хворь и метит. А метит не всех подряд, тут вы верно приметили. Кого покрепче, того минует. А кто ослаб, застудился, притомился, того и валит.

— Так он же молодой, крепкий…

— Крепкий. Да лагерь, сударыня, кого хочешь измотает. Жара, походы, недосып. Тело устанет, и ворота для хвори настежь открываются. Оттого и он слёг. Остальных, стало быть, везение спасло.

Мать закивала, глядя на меня во все глаза. Я же про себя заканчивал то, чего вслух не сказал.

Петербург стоял на болоте, и болезнь эта гуляла здесь как дома. Город лихорадок. Но в моём веке малярию тут не сыщешь, всю извели. Болота осушили, топкие берега одели в гранит, стоячую воду прогнали, и негде стало плодиться той мелкой болотной твари, что таскает заразу от больного к здоровому.

— Одно вам скажу в утешение, — прибавил я вслух. — Хворь эта хоть и злая, да не из тех, что валят разом. С нею можно совладать, коли лечить с умом и не мешать телу дурными средствами.

Я поднялся к больному. Наверху, в жарко натопленной спальне, Ртищев лежал под одеялом и уже подрагивал, но озноб его нынче был мельче вчерашнего, я это увидел от порога. Он повернул на скрип двери сухие, лихорадочные глаза и узнал меня.

— Явился, — проговорил он. Голос был слабый, но яда в нём стало меньше, на него не хватало сил. — Ваш отвар, Салтыков… горше самой лихорадки. Чем вы меня поите?

— Хинной корой. Той же, что вам аптека продавала. Только в аптечных мешках половина коры — труха, выдохлась от старости, её вам прежде и покупали. А я вам шлю отобранную, живую, и варят её теперь по уму. Кора та же, сила другая.

Ещё не чистый хинин, но то, что мы с Лемке смогли выделить недавно. Промежуточный продукт. И судя по всему, помогает он лучше старой коры. Мы на верном пути!

Я подошёл, взял его руку, нащупал пульс. Частил, но ровнее, чем в тот раз, и наполнение лучше.

— Трясёт слабее. Чувствуете сами? — уточнил я.

— Чувствую, — он прикрыл глаза. — Оттого и злюсь. Мне бы вашей коры вдвое, втрое, чтоб завтра встать. А вы цедите по ложке, как скупой аптекарь.

— И буду цедить, — я сел на стул подле кровати. — Слушайте, поручик, раз уж вы в разуме нынче. Кора эта лечит и она же калечит, вся разница в мере. Дам вам вдвое, и вот что будет. Зазвенит в ушах, будто колокол насадили на голову. Следом звон обернётся глухотой, там и в глазах поплывёт, можно и ослепнуть, случалось такое. Глухому да слепому в седле делать нечего, а вам надобно в седло. Так что цедить буду по ложке, и вы мне поверите, потому что выбора у вас нет.

Он молчал, глядя в потолок.

— Скупой из вас вышел бы аптекарь, — хмыкнул он тихо. Злости я в голосе не услышал, одну усталость. — А ведь мне спешить надо, Салтыков. Вы не знаете, как мне надо.

— Знаю. Полк.

— Дело не только в полку, — он прокашлялся. Жар вступал в силу и развязывал ему язык не хуже вина. — Готов поклясться, что обо мне уже пошли слухи. Все военные знают теперь, что я трус. Что отсиживаюсь. А я не отсиживался, слышите? Слёг.