Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров Страница 33

Сам я вжался в землю и крикнул, выуживая самые нужные слова из Таниных уроков:

— Хенде хох! Ваффе вег! (Руки вверх! Оружие бросить!)

Из канавы ответили выстрелом, снова мимо.

Ладно. Поговорим иначе. Гранат у нас не имелось ни одной, но немцу про наше бедное хозяйство знать было неоткуда.

— Летцте варнунг! — крикнул я и добавил, невольно коверкая грамматику, зато доходчиво: — Хераус, шнель! Одер гранатен! (Последнее предупреждение! Выходи, быстро! Или гранаты!)

В канаве затихли. Секунд через десять из-за куста, кувыркнувшись, вылетел на траву маленький чёрный пистолет. Следом медленно поднялись две руки. А за ними и сам хозяин: молодой унтер-офицер в лётном комбинезоне, без шлемофона, лицом весь белый, как извёстка. Левый бок комбинезона набух тёмным, рукав над локтем тоже был в крови.

— Нихт шиссен… — просипел он. — Их гебе ауф. (Не стреляйте… Я сдаюсь.)

Гришка с Тимохой подошли с боков, держа его на прицеле так старательно, что немец боялся моргнуть. Для моих курсантов это был первый живой враг здесь, при госпитале. До этой минуты они стреляли только по фанерному Геббельсу и грубым силуэтам.

— Обыскать. Аккуратно.

Пистолетик подобрали: «Вальтер», маленький, с виду несерьёзный, но даже и такой убивает исправно. С плеча летуна сняли полевую сумку, я расстегнул её тут же. В сумке лежали карта, блокнот с огрызком карандаша да целлулоидная линейка.

Карту я развернул прямо на колене. Так, вот наш берег, пойма, дороги… Хутор Цыганская Заря обозначался на ней обычным кружком, без всяких пометок. Зато у самого кружка карандашом было выведено короткое словцо со знаком вопроса. «Раух?»

Дым?

Дымки наших кухонь, значит, уже высмотрели. Летели проверить и не проверили.

Я сложил карту и посмотрел на немца. Тот стоял, пошатываясь, и зажимал бок.

— Функ? — Я ткнул пальцем сначала в небо, потом в сторону, где чадили обломки. — Рапорт? (Радио? Донесение?)

Немец понял. Помотал головой и выдавил по слову:

— Кайне рапорт, кайне мельдунг… — Он слабо повёл рукой в сторону обломков, не решаясь даже глянуть туда, где остался его напарник. — Функгерэт капут. Гляйх ам анфанг. (Никакого донесения… Рация разбита. В самом начале.)

Я понял, что передать они ничего не успели. Разбитую рацию в самолете проверим еще, а пока получалось, что хутор для немцев так и остался безымянным кружком с вопросом.

— Перевязать его, — скомандовал тогда ребятам, извлекая из немецкой сумки перевязочный пакет.

А после перевязки повели потихоньку. Решили, что если ноги целы, то сам дойдет.

На пистолетные хлопки от ложбины уже спешили двое курсантов: щуплый ефрейтор на всякий случай выслал подмогу. Им и сдали пленного, Гришка пристроился рядом с летчиком, гордый, будто лично в одиночку снял немца с неба. А мы с Тимохой и еще с двумя курсантами двинулись дальше, к обломкам.

* * *

«Костыль» лежал, уткнувшись в землю. Лопасти винта погнуты, хвост со свастикой нелепо задран к небу. Высокое крыло надломилось у крепления подкоса и тяжело повисло. Из двигателя ещё тянулся дымок, всё вокруг было забрызгано маслом, а по обшивке россыпью темнели пулевые пробоины. Считать их я не стал.

Пилот так и остался в передней кабине. Голова лежала на приборной доске, левая рука всё ещё сжимала ручку управления. Расстёгивать ремни ему было уже незачем. Машину он не бросил — тянул до последнего, пока была хоть какая-то надежда посадить её и дать своему наблюдателю выпрыгнуть. Сам же быстро истек кровью.

В задней кабине, рядом с пустыми барабанами для пулемёта, нашлись бинокль, планшет с записями и ручная фотокамера в кожаном футляре. Разбираться с кассетой на месте я не стал — ещё не хватало случайно засветить, так что забрал аппарат целиком. В штабе плёнку проявят и увидят, что именно немец успел снять и какие наши объекты попали в кадр.

За сиденьем наблюдателя размещались блоки радиостанции. На «Костыле» занимавший это место был сразу и глазами экипажа, и стрелком, и радистом, так что и размещалось всё здесь же, чтоб можно было дотянуться. Один из блоков прошило пулей: в металлическом корпусе зияла пробоина. Пленный, похоже, не соврал — передать донесение с этой аппаратуры он уже не мог.

— Товарищ инструктор, — Тимоха стоял у хвоста и глядел на свастику. — А ведь это мы его… Из винтовок! Аж целый самолёт!

— Гордись, да не зазнавайся….

— Да я что? Просто расскажи кому, не поверят! Самолёт!

— О лётчике доложим, похоронная команда приберёт. Пошли, ребята нас там заждались…

* * *

У палаток нас встречала, кажется, половина госпиталя. Раненые высыпали к дороге и глазели на пленного, как на диковинную зверушку в зоопарке. Немец брёл осторожно, придерживая перевязанный бок, глядел в землю и на грозного завоевателя тянул слабо.

— Ишь ты, — крякнул Петрович, поспевая следом. — Стервятника-то ссадили. А я слышу: гремит в степи, гремит. Думал, учения. А они вон чего учинили. Кхе!

— Живого взяли! — гордо доложил ему Гришка. — Летуна.

Тётя Глаша всплеснула руками, поглядела на кровь пленного и распорядилась:

— В перевязочную его, ирода. Помрёт ещё, отвечай потом за него. Скажут, что нарочно уморили…

Добрынин ждал нас у домишки управления. Стоял, заложив руки за спину, и усы его шевелились — было ясно, что буря точно будет.

Я доложил по всей форме: воздушный разведчик шёл на хутор, огонь открыт моим решением, самолёт сбит. Пилот погиб, наблюдатель взят живым, при нём карта и записи. Рация в самолёте разбита, фотокамера цела, её предоставляю. Комиссар выслушал до конца, ни разу не перебив. Потом набрал воздуху.

— Я вам стрелковые курсы разрешил, Сотников. А не собственную противовоздушную оборону.

— Так занятие удачно прошло, товарищ комиссар. Цель движущаяся. Дальность переменная. Результат налицо.

Кругом сдержанно хохотнули. У Добрынина дрогнули усы, и целую секунду он боролся с собственным лицом. Наконец, поборол и снова стал серьезным.

— Отставить смешки. А если б он вас, Сотников? Пулеметной очередью, на проходе? У меня тут госпиталь, а не передовой полк.

— Если бы ему дали пройти над хутором, товарищ батальонный комиссар, сейчас сюда бы прилетели уже с бомбами и жахнули прямо по палаткам. — Я протянул ему карту. — Вот хутор, а при хуторе одно слово со знаком вопроса. «Раух», это значит дым. Пометка выглядит свеженькой, скорее всего, наблюдатель нанёс её уже в полёте, когда высмотрел наши дымы. Летел,