Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей Страница 31

Насмотревшись на технику, мне пришла в голову идея искупаться в Днепре. Нормального спуска к воде в этом месте не было, что, впрочем, меня не остановило. Я всё же полез в Днепр, оступился и кубарем сорвался с крутого глинистого берега. Пашка, носившийся рядом, сначала покатился со смеху, но, поняв, что течение уже тащит меня вдоль берега, ловко ухватил за шиворот и выволок на сушу. После этого он смеялся ещё громче.

Баба Лиза охала, растирала меня полотенцем, переодевала в сухое, а Лёнька уже вовсю перемигивался с Пашкой у меня за спиной.

Через час вернулась вымотанная мама с готовыми документами на Лёньку. Мы наскоро перекусили прямо на узлах, и вскоре за нами действительно пришёл грузовик из РОНО.

После теплушек его кузов казался чуть ли не роскошью. Мы с Лёнькой устроились на мягком шерстяном ковре. Я покровительственно обнял его за худые плечи, и машина тронулась, поднимая за собой густые клубы серой южной пыли.

Через три-четыре часа изнурительной тряски мы наконец прибыли на место.

Нижние Серогозы оказались богом забытым местом. Даже по сравнению с Ободовкой здесь всё выглядело куда беднее. В Ободовке, при всей её голодухе, всё-таки чувствовались следы прежней жизни: старый пруд с лебедями, тенистый графский парк, костёл, добротное здание десятилетки. В Серогозах же было сытнее, но гораздо глуше. Детский дом размещался в нескольких наскоро подремонтированных саманных строениях: общие спальни, тесная столовая — и сотни голодных, оборванных, полубеспризорных детей, у которых война отняла всё. Теперь маме предстояло наводить здесь порядок.

Мой взрослый опыт, привыкшего просчитывать риски и перспективы, подсказывал: в Нижних Серогозах мы надолго не задержимся. Местная школа была только начальной, и пятнадцатилетнему Павлу учиться здесь было попросту негде. Да и порядки в самом детском доме оставляли желать лучшего.

— Ниночка, это же уму непостижимо, — шептала по вечерам баба Лиза, качая головой. — Они же их как скотину на базаре принимают. Лишь бы по головам отчитаться.

Поток сирот не прекращался. Заведующая принимала всех подряд. Родственники привозили детей погибших или пропавших без вести братьев и сестёр — зачастую просто потому, что сами уже не могли их прокормить. А если у сироты оставалось какое-нибудь хозяйство — корова, коза или другое добро, — оно обычно тоже переходило детскому дому. Так хотя бы появлялся шанс прокормить ещё несколько ребятишек.

Саманных корпусов катастрофически не хватало. Кроватей тоже. Каждую ночь мама с бабой совершали один и тот же безмолвный подвиг: укладывали ревущих, перепуганных малышей покотом прямо на полу, укрывая чем придётся.

Маме с бабой выделили крошечную каморку при корпусе. Нас же с Павлом определили в общую спальню мальчиков. В такой тесноте и антисанитарии вши и чесотка распространялись мгновенно. Но мама со своей привычной решительностью сразу пошла в наступление.

— Так, — твёрдо заявила она на первом жее собрании. — С сегодняшнего дня в левом крыле устраиваем карантинный изолятор. Всех детей с чесоткой и вшами переводим туда до полного выздоровления. Постельное бельё — кипятить. Одежду — прожаривать. Помещения ежедневно дезинфицировать.

Заведующая детдомом Белла Михайловна и местный завхоз хозяйничали так, что у меня, закупщика, повидавшего всякое, глаза на лоб лезли. Детский дом снабжался по первой категории. Государство присылало сюда добротные ткани, обувь, одежду и другие дефицитные вещи. А сироты при этом продолжали ходить в рванье.

Белла Михайловна каким-то образом обменивала дорогое фабричное сукно на дешёвую ткань, а разница бесследно исчезала. Куда именно — догадаться было нетрудно.

Мама и тут проявила характер, буквально зубами выцарапала несколько рулонов отличной тёмно-синей шерстяной ткани.

— Белла Михайловна, — ледяным тоном сказала она, войдя на склад и уперев руки в бока. — Это сукно пойдёт на детей. И не дай вам бог списать хоть один рулон как испорченный. Я лично проверю каждый метр.

Школьной формы в сорок пятом году ещё не существовало, и мать придумала замечательный выход. Вместе с бабой Лизой они ночами напролёт кроили и шили всем детдомовцам одинаковые аккуратные матроски с белыми воротничками.

Для оборванных сирот эти матроски стали настоящим праздником.

Нас в этих матросках даже возили в райцентр — приветствовать участников районной учительской конференции. Мама несколько вечеров подряд репетировала с нами. Мы хором читали стихи о Родине и Победе, а потом дружно спели «Катюшу». Чтобы поддержать мать в её начинании, я поскрипел мозгами и сочинил простенькие стихи, которые и прочитал на этой конференции:

Ещё недавно были мы

Без книжек и без парты.

Нас по дорогам всей войны

Носили злые карты.

Теперь звонок зовёт в класс,

И мел скрипит по доске.

Мы будем хорошо учиться —

Назло войне и тоске.

Спасибо тем учителям,

Что нас встречают снова.

Пускай растёт по букве в день

Большая жизнь из слова.

На сцене мы стояли чистенькие, одинаковые, в новых тёмно-синих матросках с белыми воротничками. В зале сидели усталые, измученные войной учителя. Они смотрели на нас с улыбками. Когда мы закончили выступление, зал долго аплодировал. Многие женщины украдкой вытирали глаза.

Мама очень гордилась тем, как мы себя показали, только Беллу Михайловну успехи детей, казалось, совсем не волновали.

Постепенно в детдоме заработал совет, и в спальнях наконец-то появился относительный порядок. Однако тяжелее всего было переломить ситуацию в столовой. Местный повар и завхоз вообще не утруждали себя культурой быта. Схема раздачи была дикой: ребёнку в единственную алюминиевую тарелку сначала наливали горячий борщ. Когда он его съедал, в ту же жирную миску клали варёную картофелину с солёной селёдкой. А потом туда же наливали сладкий чай.

Смотреть на это было невыносимо. Мама с первого дня пыталась изменить заведённый порядок, но повар только ухмылялся, а завхоз отмахивался:

— Нина Матвеевна, у нас двести детей и полтора десятка целых кружек на складе! Скажите спасибо, что вообще сытые ходят. Война только кончилась, не до этикетов ваших.

Однажды мама не выдержала и обратилась прямо к заведующей:

— Белла Михайловна, вы же еврейка… Вы лучше многих знаете, что такое чужое горе. Неужели вам этих ребятишек совсем не жалко?

Белла Михайловна молча посмотрела на неё, развернулась и вышла из столовой.

И они бы продолжали гнуть свою линию, если бы не один случай.

В тот день я стоял у раздачи и брезгливо смотрел, как в мою миску, где ещё плавал жир от селёдки и прилипла рыбья чешуя, повар равнодушно плеснул из черпака