Колдуны - Фигль-Мигль Страница 30

«Ещё бы! – сказал я Васе. – Ещё бы!»

«Думаете, это в нём этот, Лев Тихомиров? Это не Тихомиров, а профессиональная деформация. Он же следак. Ну и говорит как следак: свидетели, подозреваемые. История не история – методы те же. Разойдутся они уже наконец? Сколько можно?»

Да, Вася, это тебе не раут у австрийского посла. Там за два часа весь город проходил салонным маршем. Никто не засиживался, и те, кому нужно было обменяться немногими словами, делали это бодро и наспех.

– Начальство топит заботы в болтовне и шампанском, а мы стоим на страже, голодные и невыспавшиеся, – сказала Шаховская, глядя на дам из комитета, столпившихся вокруг Фомина. – Чувствуете себя гвардейцами кардинала?

– Они ж вроде как отрицательные, – не понял Вася. – Там мушкетёры хорошие, нет? И с чего отрицательным быть голодными? Они всегда успевают поесть.

– Да, – подтвердил Вражкин, – им-то не нужно чуть что бежать спасать родину. Или у них хватает мозгов делать это на сытый желудок.

Шаховская фыркнула.

– Я тоже люблю эти сериалы, где у главного положительного героя призывно свистит телефон именно в тот момент, когда жена ставит перед ним тарелку с супом. И он встаёт и несётся, даже не бросив на этот суп прощального взгляда. Обычно ради того, чтобы бегло осмотреть место преступления, куда все уже съехались и теперь полночи будут неспешно топтаться.

– Это чтобы таблетки от гастрита лучше продавались, – сказал Вася. – А вообще зря ты, Шаховская, смотришь такие тупые сериалы. Я тебе кину пару ссылок.

– Тупые сериалы – зеркало реальной жизни. Не в том смысле, что они её отображают. Скорее, ты видишь направление, в котором жизнь движется. Общие тренды. Что поощряют, что бранят, что – полностью игнорируют. Лёва, ты помнишь, сколько было на НТВ треша во второй половине нулевых?

Вражкин приподнял бровь, и в нём неожиданно мелькнул – но пропал! мелькнул и его не стало! – славный троюродный брат, за которым по пятам ходила десятилетняя девочка.

– Треш на НТВ? Не уверен, что смогу поддержать беседу.

– А потом он просто исчез. То есть это уже не был треш-треш, особенно по части семейных ценностей. Трудно представить, что теперь положительную героиню сделают порнозвездой. Да и любую другую.

– Старая гвардия выдохлась, а новая трусит.

– Предвзятый взгляд на гвардию. Я бы даже употребила фразу «клеветнические измышления».

– Употреби.

– Вам когда-нибудь приходило в голову, что гвардейцы кардинала защищают порядок и государственную власть, а д’Артаньян с его друзьями – не больше чем анархический элемент, который путается под ногами и государству всячески пакостит?

– И всё это – в эпоху становления французского абсолютизма, когда государство напрягает все силы, освобождаясь от пережитков феодальной раздробленности. Да, приходило.

– Ридли Скотт собирался как раз такой фильм снять про Робин Гуда, – сказала Шаховская задумчиво. – С точки зрения государственных интересов. Возвращается мужик из Крестового похода домой в Англию, весь такой ветеран боевых действий. Делают его шерифом Ноттингема. И узнаёт этот шериф, что, пока он отвоёвывал Гроб Господень, в близлежащем лесочке завелась банда, типа «Чёрной кошки», и творит всяческие бесчинства. Пытается он их прижать и видит, что от населения нет никакой помощи, потому что бандиты кого запугали, кого – подкармливают браконьерски добытой олениной. И на самом Робин Гуде клейма негде поставить, в моральном смысле, по крайней мере. Грабит путников. Терроризирует монахов. Забирает себе приглянувшихся девиц.

– Ридли Скотт? – переспросил Вася. – Про Робин Гуда? Ничего подобного. У него обычный хороший Робин Гуд.

– Я и сказала: «Собирался». Ты думаешь, ему бы позволили снять по-другому? Удивительно, что его такая мысль вообще посетила. В голливудских фильмах про традиционное общество добро не должно быть на стороне власти. Даже тень и призрак добра; самый маленький кусочек. Короли, аристократия, монастыри, крестьяне, традиции, сильный национальный элемент, латинский язык – всё это подлежит дискредитации. Если они не прямо питаются мальчиками-хористами, то по крайней мере пускают им вслед слюну. Был за последние тридцать лет снят хотя бы один фильм, где с любовью и сочувствием изобразили бы католическую церковь? Где дом рассматривался бы как Дом, а не инвестиция? Или образование имело бы ценность само по себе, а не как средство построить карьеру? Ах, прошу прощения! Это слово Карьера надо произносить так, чтобы все слышали, что оно пишется с прописной буквы!

– Это кто же свалил латинский язык и сильный национальный элемент в одну кучу? – посмеиваясь спросил Лёва. – Карл Шмитт?

Шаховская нетерпеливо фыркнула.

– Нет, это я сама. И ты прекрасно понимаешь, на каком основании! Знаешь, что Шпенглер сказал о латыни? «Самый дисциплинирующий язык из всех, какие только существуют».

– Но транснациональные корпорации приветствуют дисциплину. Это необходимо для построения Карьеры.

– Это не та дисциплина! Латынь дисциплинирует ум, а корпорации требуют отлаженных рефлексов!

«Вот и Дмитрий Андреевич Толстой возлагал надежды на классические языки, – сказал я Васе. – И его система давала закал, давала порядок и организацию – против чего, прикрываясь словами о “бессердечии” и “формализме”, и повели истерический поход. Лично я не считаю правильным – »

«Да, да, потом расскажете».

Наконец Фомин и другие вящие удалились и молодые люди обрадованно заспешили следом.

– Стойте.

В этом зале, зале особняка ещё восемнадцатого века, вдоль одной из стен шли хоры, и Шаховской, разумеется, понадобилось туда подняться. Молодых людей она потащила за собой. Поплутав в узких коридорах, они нашли за неприметной дверью винтовую лесенку. Поднявшись, все трое не сговариваясь замерли, как на сцену из театральной ложи, заворожённо глядя вниз.

Посреди опустевшего зала Шпербер и Беркутов стояли друг против друга: один нагнув голову, другой – избоченясь. Если они о чём-то и говорили, нам не было слышно, а вот видели мы очень хорошо.

В Аркадии Шпербере, несмотря на то что он мог и любил расправить плечи, было нечто угасающее, декадентское, он принадлежал гибнущему миру. Это не значит, что он собирался погибнуть вместе с ним, он как раз собирался в будущее и был готов сопротивляться, если старый мир, схватив за ноги, попробует утащить его за собою; он всего лишь не знал, что не понадобится хватать и тащить, что у него, грозного Небрата, в новом воздухе откажут лёгкие, потому что он такая же часть уходящего мира, как при всех различиях Фомин или Соло Обухов и все те, кто вымрет, когда для дыхания потребуются жабры.

– Коррида, – тихо сказала Шаховская. – Ставлю на матадора.

– Я бы поставил на быка, – сказал Вражкин.

И ведь был прав.

Та жгучая и безусловно животная сила, которая распирала Беркутова, знала лишь один способ признать поражение: упасть бездыханной. Покажи ему некая сивилла будущее в магическом кристалле и окажись конец, что его ждёт, кровавым или позорным, Беркутов не смог бы не то что поверить, но даже и понять, о чём идёт речь. Вот поэтому, строя планы, интриганствуя (и имея к тому, как мы убедились, немалую склонность), он никогда не продумывал в должной мере запасные ходы на случай неудачи основного, и изумлялся, если неудача случалась, и впадал в бешенство – точно как бык. Да он и не был человеком в общепринятом смысле. Он в упор смотрел на Шпербера